Оттепель - Роман Смирнов

Бек. Черчилль. Рузвельт, который сидит за океаном и не вмешивается. У каждого своя игра, и каждый думает, что играет лучше других.

Бек хочет мир. Не потому что миролюбив — потому что умён. Мир на его условиях означает: Германия сохраняет армию, промышленность, позицию в Европе. Через десять лет — снова сильнейшая держава. Через двадцать — снова война, если захотят. Версаль наоборот: не проигравшая Германия, растоптанная и униженная, а Германия, отступившая с достоинством и сохранившая всё, кроме завоёванного.

Черчилль это видит. И боится, потому что английская публика этого не видит. Английская публика видит генерала, который сверг сумасшедшего, вернул пленных, предлагает мир. Чего ещё нужно? Зачем воевать дальше, если сыновья каждую неделю не возвращаются из-над Рура?

А Рузвельт — молчит. Воюет с Японией, бомбит острова в Тихом океане, строит авианосцы. Европа — не его война. Пока.

Сталин-Волков думал о том, чего в его прежней жизни не было. К этому моменту мир должен был выглядеть иначе: Америка в войне, Сталинград впереди, всё определено. Здесь — ничего не определено. Та история вела через кровь и руины к победе, к Ялте, к разделу мира. Здесь дороги нет. Есть только карта, на которой три игрока двигают фигуры, и каждый ход меняет партию.

Он убрал письмо в сейф, к другим бумагам, которые видел только он. Запер. Ключ в карман.

Вышел из кабинета. Поскрёбышев поднял голову от стола, где дремал над папкой.

— Домой, Александр Николаевич. Завтра рано.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Машина у подъезда.

Москва за окном машины — тёмная, спящая, военная. Редкие фонари, патрули на перекрёстках, тишина. Город, который не знал о письме, лежавшем в сейфе, и о словах, которые Майский увезёт в Лондон, и о партии, которая разыгрывалась над головами миллионов людей, спавших в эту минуту в своих кроватях.

Россия не торгуется. Россия воюет.

Черчилль поверит. Волков знал больше, чем уместилось в одной фразе. Россия воюет — да, и будет воевать, и победит. Но мир после победы должен быть другим. В учебнике был один мир, с Ялтой и разделом. Бек хотел другой, с сильной Германией посередине Европы. Черчилль хотел третий, с Британией, которая по-прежнему значит что-то. Сталину не подходил ни один. А какой подходил — он пока не знал, и знать не мог, потому что этот мир ещё нужно было построить.

Глава 11

Командующие

Конев приехал первым, за двадцать минут до назначенного часа, утром двадцать девятого марта, и это было в его характере, потому что Конев приезжал рано на каждое совещание, считая опоздание признаком слабости, а раннее прибытие признаком того, что человек ценит чужое время больше своего. Рокоссовский вошёл в приёмную минута в минуту, ровно в девять, и сел на стул у окна с той спокойной естественностью, с какой садятся люди, которым нечего доказывать ни ранним появлением, ни поздним. Кирпонос опоздал на пять минут, и по лицу его, когда он переступил порог приёмной, было видно, что он знает, что опоздал, и что опоздание для него есть физическая боль, потому что люди, воспитанные уставом, опоздания не прощают даже себе.

Они сидели каждый на своём стуле, и Поскрёбышев подал им чай в стаканах с подстаканниками, который никто не тронул. Конев сидел широко, расставив колени, руки на бёдрах, и всей своей фигурой, тяжёлой, плотной, с бритой головой и тяжёлым подбородком, напоминал борца перед схваткой, когда тело уже готово, а команды ещё нет. Рокоссовский сидел прямо, нога на ногу, с папкой на коленях, и в нём было то сочетание мягкости и стали, которое бывает у людей, прошедших через такое, после чего либо ломаются, либо становятся крепче; Рокоссовский стал крепче, но мягкость не потерял, и в том, как он держал папку, было что-то от профессора, а не от генерала. Кирпонос сидел ровно, руки на коленях, спина не касалась спинки стула, и лицо у него было таким, каким бывает лицо устава, если бы устав имел лицо: каждая морщина на месте, каждая складка по регламенту.

Поскрёбышев открыл дверь кабинета и сказал:

— Прошу.

Они вошли один за другим, по старшинству.

Сталин ждал их не за столом, а у стены, у карты, на которой от Великих Лук до Могилёва тянулась синяя полоса, и полоса эта была рубеж Гальдера: траншеи полного профиля, доты, минные поля, колючая проволока в три ряда, артиллерийские позиции в глубине, резервы на расстоянии одного ночного марша. Четыре месяца работы немецких сапёров. Четыре месяца, в которые Гальдер превращал отступление в крепость. Участок от Орши до Могилёва держал Тимошенко, и задача у него была сковывающая, не наступательная, и совещание с ним было вчера, короткое, потому что для такой задачи длинных совещаний не нужно.

— Садитесь.

Сталин не сел сам. Стоял у карты, заложив руки за спину, и смотрел на вошедших.

— Вопрос один. Весна. Как атакуем.

Пауза. Конев, Рокоссовский, Кирпонос переглянулись, но не друг на друга, а на карту.

— Кто начнёт?

— Разрешите, — сказал Конев и встал, потому что сидя докладывать не умел. Подошёл к карте, достал указку, и руки у него были уверенные, и голос ровный, и по всему было видно, что он готовился к этому докладу не один день и знает, что скажет, до последнего слова.

— Мой участок, от Великих Лук до Витебска. Противник закрепился на подготовленных позициях по всей линии, у Витебска по западному берегу Двины, у Великих Лук по высотам южнее города. Траншеи полного профиля, проволока, минные поля. По данным разведки, на всём участке до двенадцати пехотных дивизий, артиллерия эшелонирована на глубину до десяти километров. Единственное место, где можно переправляться, вот здесь, южнее Витебска, полоса в десять километров между болотами и озёрами. На этой полосе три дивизии в первой линии, танковая в резерве, в двадцати километрах от берега.

Он провёл указкой по карте, слева направо, вдоль линии.

— Я понимаю, товарищ Сталин, что от меня ждут фланговый вариант, и я его искал. На этом участке его нет. Справа болота от Двины до Ловати, непроходимые до июля. Слева озёра. Между ними одна полоса сухой земли, и на ней три дивизии, которые знают, что мы придём именно сюда, потому что больше негде. Мой план такой: массированная артподготовка, два часа. Переправа двух армий одновременно, на понтонах. Развитие прорыва танковой бригадой в направлении Полоцка, чтобы перерезать дорогу и не дать остальным резервам подойти.

— Лобовой удар, — сказал Сталин.

— Лобовой, — подтвердил Конев. — На этом