Оттепель - Роман Смирнов

Молотов снова кивнул. Встал. Закрыл блокнот, убрал во внутренний карман пиджака.

— Я подготовлю шифровку Майскому. К полудню она уйдёт. К двадцати часам московского времени Черчилль будет знать. Завтра к полудню получим его реакцию. Ответ Стокгольму, если успеваем согласовать формулировки, — послезавтра.

— Послезавтра, — повторил Сталин.

Молотов вышел.

Сталин остался один. Сел за стол, перед тремя листами шведского текста, лежавшими лицевой стороной вверх. Прочитал ещё раз ту фразу, на которой споткнулся при первом чтении: «Прекращение боевых действий не распространяется на иные участки фронта и не имеет политического характера». Эта фраза была написана для прессы. Она должна была появиться, в том или ином виде, во всех нейтральных газетах, как только предложение получит огласку, — а получит оно её через неделю-полторы, потому что Бек не для того отправляет такие документы, чтобы они оставались в тишине дипломатических архивов. Через неделю в Стокгольме об этом узнают все: и шведские социал-демократы, и норвежское правительство в изгнании, и финские дипломаты, которые в этом году притихли и стали учтивее, чем в прошлом, и швейцарские банкиры, и американские корреспонденты, у которых каждое такое сообщение становится поводом для статьи в «Нью-Йорк таймс» с подзаголовком «Возможно ли мирное урегулирование на Восточном фронте?» И английская публика — та самая, которой Черчилль боится в своём собственном правительстве, — прочтёт этот подзаголовок и подумает: «А ведь и правда. Может быть, и возможно».

Бек на эту реакцию рассчитывал. И эта реакция должна была сработать вне зависимости от того, как ответит Москва. Согласие — победа Бека (он умный, он добился). Отказ — победа Бека (русские не хотят мира). Контрпредложение — наполовину победа: русские что-то предлагают, значит, не отвергают идею диалога, значит, дверь приоткрыта. На каждом из трёх вариантов Бек что-то получал.

Сталин это видел. И в эту минуту, шестнадцатого апреля, в кабинете на втором этаже, перед тремя листами шведского текста, он подумал то, о чём за последние три месяца думал всё чаще и о чём не говорил никому, кроме разве что Молотова, и то намёками: его, Сталина-Волкова, преимущество над противником больше не состояло в знании будущего. Учебник кончился. Бек был фигурой, которой в учебнике не было, и каждый его ход был ходом, на который у Волкова в памяти не лежало готового ответа. И тем не менее ответы находились — не из памяти, а из работы, из рассуждения, из той совместной с Молотовым логики, которая выстраивалась за последние пять лет вечерних разговоров и которая теперь, без подсказки, продолжала работать.

Это было новое ощущение. Не приятное и не неприятное. Похожее на то, какое бывает у пловца, который много лет плавал с поплавком и однажды поплыл без него, и обнаружил, что плавать без поплавка он, оказывается, тоже умеет, и держится на воде не благодаря поплавку, а благодаря тому, что научился держаться, — и поплавок был, выходит, костылём, не опорой. Учебник был костылём. Теперь его нет. И вода не разверзлась.

Сталин снял трубку телефона на отдельном столике у двери, попросил адъютанта соединить с Майским в Лондоне. Соединение заняло восемь минут — связь через Мурманск шла в этот час с задержкой из-за грозы где-то над Северной Норвегией. Майский ответил усталым, чётким голосом человека, у которого сейчас восемь утра, и который не спал ночь, потому что в Лондоне в апреле ночные тревоги стали реже, но всё-таки бывают, и каждая стоит часа сна.

— Иван Михайлович. Обстановка такая. Стокгольм передал нам предложение Бека. Гуманитарное по форме, военное по существу. Через два дня мы отвечаем, и ответ будет — контрпредложение, не согласие и не отказ. До нашего ответа Черчилль должен это знать. Молотов отправит подробную шифровку через два часа. Я хочу, чтобы вы лично, не через посольство, в течение сегодняшнего дня встретились с премьер-министром и устно изложили суть. И передали от меня одну вещь: мы выполняем мартовскую договорённость, и ждём от Лондона того же, когда придёт его очередь.

Майский помолчал.

— Понял, товарищ Сталин. Сегодня в шестнадцать часов по лондонскому времени я буду у него. У нас договорённость о встрече по другому вопросу — переключу повестку. Шифровка к этому моменту дойдёт?

— Дойдёт.

— Хорошо.

— И вот ещё, — сказал Сталин. — Если Черчилль предложит совместный ответ, скажите, что мы готовы согласовывать формулировки, но не готовы откладывать ответ дольше чем на два дня. Это для них тест. Для нас тоже.

— Понял.

— Свободны, Иван Михайлович.

— До свидания, товарищ Сталин.

Сталин положил трубку.

Прошёлся по кабинету. Подошёл к столу, посмотрел на шведский текст, потом на лежавшую с края стола карту фронта по Западной Двине — карту тактическую, с отметками Генштаба за вчерашний день, с обозначениями немецких позиций на западном берегу и советских на восточном, и с тонкой синей линией, которая шла по реке от Полоцка через Витебск дальше на юг, к Орше. Тридцать дней без огня на этой линии означали, что синие отметки немецких позиций к маю станут гуще, узлы — крепче, минные поля — глубже, артиллерия — пристреляннее. И когда Конев в июле или августе пойдёт через эту реку, он пойдёт через то, что Гальдер успеет поставить за тридцать апрельских дней. И каждый шаг советского солдата по западному берегу будет дороже на ту цену, которую сапёры группы армий «Центр» успеют записать на счёт.

Сталин сложил карту. Убрал в левый ящик стола, к срочному. Карта пригодится, когда придёт ответ Черчилля и когда нужно будет окончательно сформулировать ответ Стокгольму.

Он сел за стол. Придвинул к себе сводку по железнодорожным перевозкам, ту, над которой работал, когда вошёл Молотов. Сводка была за неделю с восьмого по пятнадцатое апреля: количество эшелонов с фронта на тыл (раненые, демонтированное оборудование, эвакуируемые гражданские), количество эшелонов с тыла на фронт (пополнение, вооружение, боеприпасы), пропускная способность узлов. Цифры были рутинные, без скачков, в пределах нормы. Шапошников, который раньше эту сводку смотрел вместе с ним по понедельникам, на этой неделе её уже не увидел. Каганович присылал свои графики, Василевский накладывал на них оперативные потребности, и сводка приходила к Сталину готовая, с пометками в правом верхнем углу: «к сведению» или «требуется решение».

Глава 13

Двадцать восьмого апреля, во вторник, около девяти утра, Поскрёбышев положил Сталину на стол курчатовскую телеграмму.

Текст был короткий: «Партия номер шестнадцать челябинского производства, поступившая на склад лаборатории шестнадцатого апреля, при контрольных замерах показала содержание бора два запятая семь миллионных долей при допустимом для