Оттепель - Роман Смирнов

проектируемой сборки не более одной запятой ноль. Партия к работе непригодна. Партии номер четырнадцать и пятнадцать перепроверены, бор в пределах нормы, но запас составляет восемнадцать с половиной тонн при потребности на сборку пятидесяти. Челябинский завод сообщает, что переход на ужесточённый режим очистки требует переоснащения линии, срок не менее ста дней. Прошу указаний. Курчатов».

Сталин прочитал. Отложил. Снял трубку аппарата ВЧ.

— Лабораторию номер два. Курчатова лично.

Связь установилась через две минуты.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Игорь Васильевич. Что вам нужно, чтобы выйти из этого.

Курчатов отвечал короткими фразами, голосом ровным, без аффекта.

— Двенадцать инженеров-технологов с Кировского завода. Если приедут в Челябинск к первому мая, сократим срок переоснащения со ста двадцати дней до семидесяти. Дополнительный наряд на электроэнергию, три мегаватта от Челябэнерго. И усиление охраны эшелонов с готовой продукцией.

— Срок при этих условиях.

— Цепная реакция — март или апрель сорок третьего. На два с половиной месяца раньше прежнего графика.

— Список фамилий готов?

— Готов, товарищ Сталин. Я его держал на этот случай.

— Высылайте. Постановление будет подписано сегодня. Об охране эшелонов передам Берии сам.

— Слушаюсь.

Сталин положил трубку.

Достал из ящика бланк постановления Государственного Комитета Обороны. Заполнил от руки. О командировании двенадцати инженеров Кировского завода в распоряжение Лаборатории номер два, сроком до первого ноября, с контролем за товарищем Берией. Расписался синим карандашом.

Вызвал Поскрёбышева.

— Александр Николаевич. В Совнарком, Молотову. Малышеву отдельной шифровкой.

— Слушаюсь.

— Машина.

— Подана.

Сталин надел шинель. Вышел.

На Грановского Сталин приехал в десять часов, не предупредив, как и две недели назад, как и месяц, потому что предупреждения только утомляли Марию Александровну, а смысла в них теперь было всё меньше: и приехал бы, и уехал бы, и ничего от этого не зависело.

Москва была тёплая. По дороге на Грановского цвели тополя у Манежа, мелким, едва заметным цветом, который выдаёт деревья только тем, кто смотрит в их сторону, и Сталин, сидевший на заднем сиденье, в эту минуту смотрел в их сторону, потому что в эту весну, после долгой ленинградской зимы и после мартовских сводок, в которых каждая цифра весила больше, чем строка её занимала, маленькие уличные приметы приобрели для него ту же содержательность, что и крупные новости. Тополя цвели — значит, апрель идёт к концу. Апрель идёт к концу — значит, май близко. Май близко — значит, скоро Конев привезёт планы, и Шапошников их посмотрит, и скажет, чего в них не хватает.

Машина остановилась у дома номер три. Шофёр Митрохин остался в машине. Охрана поднялась в лифте и заняла позиции у двери. Сталин позвонил.

Дверь открыла Мария Александровна.

И в эту секунду Сталин понял, что приехал в последний раз.

Лицо Марии Александровны не было ни заплаканным, ни сосредоточенным, ни даже особенно бледным. Оно было такое, какое бывает у людей, которые ночь провели рядом с тем, кто почти ушёл, и которые теперь не ждут, а знают: ушёл не сегодня, так завтра, не утром, так к вечеру, и в этом знании уже нет напряжения, потому что напряжение кончилось вместе с надеждой.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Он не спит. Войдите к нему сразу, если можно. Он плох сегодня.

— Да, Мария Александровна.

Сталин снял шинель. Прошёл по коридору. Остановился, как всегда останавливался, перед фотографией: Шапошников молодой, в форме шестнадцатого года, с усами, с глазами, в которых было то, что бывает у людей, ещё не знающих. Сегодня Сталин на эту фотографию посмотрел дольше обычного, секунд пять, и в эти пять секунд между молодым Шапошниковым и нынешним пролегли не двадцать шесть лет, как всегда, а вдруг — шестьдесят, девяносто, сто, как пролегают они между фотографией и могилой.

В кабинете было тихо. Шапошников сидел в кресле, в халате поверх рубашки, в тёплых туфлях, и кожа у него была такого цвета, какого она бывает у людей, у которых лёгкие за ночь почти перестали справляться: серовато-жёлтого, с восковым отливом на висках. Глаза были ясные. Дыхание — медленное, с тем сухим прерывистым свистом, который Сталин слышал в каждом его дыхании последние три месяца, и который сегодня был слабее обычного, не громче, а слабее, как будто инструмент устал издавать свой звук.

На столике перед креслом лежали лекарства. Не в обычном утреннем порядке — несколько белых, ампула, пипетка, флакон. А просто кучкой, с краю столика, как будто Мария Александровна, которая раскладывала их каждый день в течение многих месяцев, на этот раз не разложила, потому что не успела, или потому что — Сталин подумал об этом и сразу отстранил мысль — она поняла раньше, чем разложила, что раскладывать сегодня не нужно.

«Брюсиловский прорыв» лежал на столике, открытый. Карандаш — тонкий, химический, тот самый, которым Шапошников делал пометки в книге двадцать лет, — лежал поперёк страницы, не закладкой между страницами, как обычно, а сверху. Шапошников, стало быть, читал и отложил, и забыл закрыть, и забыл переложить карандаш.

— Иосиф Виссарионович.

Голос был тише, чем три недели назад. Но не сорвался, не дрогнул. Тот же голос.

— Борис Михайлович.

Сталин сел в кресло напротив. Между ними был столик. Между ними было то, что они вместе несли последние шесть лет, и что в эту минуту висело между двумя креслами, не нуждаясь в назывании.

— Мерецков вчера прислал доклад? — спросил Шапошников.

— Прислал.

— Какой темп подвоза?

— Шестьсот тонн в сутки. По плану — семьсот пятьдесят, выходит на восемьдесят процентов. Он считает, что к середине мая дойдёт до девяноста.

— Дойдёт. Когда дойдёт — у Кирпоноса пусть остаётся как сейчас. Не двигайте южные эшелоны на север, даже если будет соблазн. Кирпонос летом понадобится.

— Не двину.

— Конев приедет?

— Не приехал ещё. Через три недели.

Шапошников помолчал. Свист в груди стал чуть отчётливее, потом снова сошёл.

— Когда приедет — посмотрите его второй вариант. Не первый. Первый он напишет, чтобы вы видели, что слушался. Второй — это то, что он сам думает. Они часто не совпадают. Сейчас особенно.

— Я знаю.

— У Рокоссовского карта будет точная. Он этого не отдаст никому, проверит сам. На него за это можно полагаться.

— Я полагаюсь.

— И ещё. Александр Михайлович. Когда я уйду, не нагружайте его сразу всем. Он работает обстоятельно, и обстоятельность эта — его сила, но в первый месяц, пока не привыкнет, ему понадобится, чтобы на нём не было ещё и моих остатков. Передайте мои дела ему чисто, одним днём, без хвостов.

— Передам.

— Вот, в общем, и всё.

Шапошников сказал это спокойно. Без интонации, отделяющей последнюю фразу