Оттепель - Роман Смирнов

— Идите.

Тресков встал. Закрыл папку. Поклонился — лёгким, уставным наклоном головы. Вышел.

Бек остался один.

Подошёл к окну. За окном был май, берлинский, тёплый, с редким облаком над зданием Министерства иностранных дел, и под окном проезжал грузовик с ящиками, и ящики были помечены штампом «Кригсмарине», и грузовик шёл медленно, потому что движение по Вильгельмштрассе в этот час было плотное.

Берлин жил. Жил так, как живёт город, который пять месяцев назад пережил переворот, не заметив этого до конца, потому что сменился не строй, а вывески. Гестапо называется иначе. Партийные функционеры одних оттенков заменены партийными функционерами других. Войска, как и прежде, идут на восток, и сводки приходят, как и прежде, с тех же фронтов. Изменилось одно: на стенах больше не висят портреты фюрера, и в речах перестали употреблять слово «фюрер». Этого, по-видимому, для большинства берлинцев было достаточно, чтобы считать, что что-то изменилось. И этого же, для самого Бека, было недостаточно, чтобы считать, что что-то изменилось по существу.

Он отошёл от окна. Сел за стол. Взял стокгольмскую сводку, прочитал ещё раз — на этот раз ища не содержание, которое уже знал, а интонацию. Молотов был вежлив. Молотов был корректен. Молотов был твёрд. И в этой троичности — вежливости, корректности, твёрдости — было то, что Бек узнавал в самом себе тридцатого года, когда писал докладные записки об ограниченности мобилизационных ресурсов рейхсвера.

Бек убрал сводку в папку. Папку — в сейф. Сейф запер. Ключ — в карман.

Завтра в одиннадцать — Бойтлер. В четырнадцать — Гальдер по телеграфу из Орши. В семнадцать — заседание Малого Совета. В двадцать один — Шахт перед поездкой в Эссен, надо проинструктировать.

Жил день. Жил месяц. Жил пятый месяц правления.

Он этого не сказал бы никому. Даже Трескову.

* * *

Москва.

Двадцать седьмого мая, вечером, Василевский пришёл без вызова.

Это было необычно. За месяц на новой должности он ни разу не приходил без вызова, потому что считал, что начальник Генерального штаба является к Верховному, когда Верховный просит, а не когда начальнику Генерального штаба не спится, и в этом правиле была та аккуратность, которую он перенял у Шапошникова и которая, как подозревал Сталин, останется с ним навсегда, потому что привычки учителя переживают учителя.

Но сегодня пришёл сам. В девять вечера, с папкой, без звонка.

— Александр Михайлович, — сказал Сталин. Он сидел у окна с газетой «Правда» за шестнадцатое число, которую читал не потому, что там было что-то новое, а потому что раз в неделю полезно посмотреть на войну глазами собственной газеты, чтобы понять, что видит человек на улице, и не слишком ли то, что он видит, отличается от того, что есть.

— Товарищ Сталин, я хотел поговорить до завтрашнего совещания. Не при командующих.

Сталин кивнул. Снял очки, протёр, надел. Отложил газету.

— Садитесь.

Василевский сел. Папку положил на колени, но не раскрыл. Это была не та папка, в которой лежал приказ, — тот, подписанный двенадцатого мая, давно лежал в сейфе и ждал даты. Эта папка была другая: сводка готовности фронтов, собранная за последнюю неделю из шифровок, из телефонных разговоров с начальниками штабов, из докладов тыловых служб. Цифры, от которых зависело, когда подписанный приказ станет действующим.

— Завтра приезжают Конев и Рокоссовский, — сказал Василевский. — Кирпонос доложит по ВЧ. Перед тем как они сядут за стол, мне нужно знать, что вы хотите от них услышать.

Сталин посмотрел на него внимательнее. Месяц назад Василевский не стал бы задавать такой вопрос — пришёл бы с повесткой, согласовал бы, ушёл. Сейчас он пришёл не с повесткой, а с вопросом, и в этом была разница, которую Сталин отметил и которой был, пожалуй, доволен.

— Я хочу услышать одно слово, — сказал Сталин. — Дату. Всё остальное мы решили в мае.

— Вот о дате я и пришёл.

Василевский раскрыл папку. Три листа, три столбца: Конев, Рокоссовский, Кирпонос. Напротив каждой фамилии — строчки: артиллерия, боеприпасы, переправочные средства, инженерная подготовка, разведка, маскировка. И в правом столбце, красным карандашом, — даты готовности.

— Конев, — начал он, и голос его при этом изменился, стал суше, штабнее, потому что Василевский, переходя от разговора к докладу, менял регистр так же естественно, как пианист меняет педаль. — Конев будет готов к двадцатому июня. Артиллерия на позициях, боеприпасы завезены, переправочный парк собран. У него один нерешённый вопрос: нестандартный вариант, который вы у него потребовали в марте. Он нашёл человека и место. Подробности, я думаю, он завтра доложит сам, ему важно это рассказать лично.

— Хорошо. Рокоссовский.

— Рокоссовский привезёт обновлённую карту. — Василевский чуть помедлил. — Карта хорошая. Он работал над ней два месяца, и я видел промежуточные варианты, и каждый следующий был точнее предыдущего. Но у него осталась одна неопределённость, и она его тревожит.

— Какая.

— Девятнадцатая танковая дивизия. В апреле она стояла в Барановичах, двести километров от фронта. По последним данным, она, возможно, ближе. Если это подтвердится, время подхода немецких резервов к выступу сокращается вдвое. Рокоссовский не начнёт, пока не будет уверен, где она стоит. Он прав. Весь его план держится на том, чтобы замкнуть кольцо раньше, чем подойдут резервы. Если танковая дивизия в восьмидесяти километрах, а не в двухстах, арифметика другая.

Сталин встал. Подошёл к карте на стене, той самой, на которой в марте Василевский чертил карандашные линии от Кременчуга к Запорожью. С тех пор карта обросла новыми пометками: синие прямоугольники немецких дивизий, красные стрелки, пунктиры. Живая карта, которая менялась каждую неделю.

— Когда Рокоссовский будет готов?

— Готов он к двадцать пятому. Может быть, к двадцать восьмому — если захочет ещё неделю на доразведку. Знаю его: захочет.

— Кирпонос.

Василевский закрыл папку. Не потому что данные кончились, а потому что дальше начиналось то, о чём цифры говорили хуже, чем слова.

— Кирпонос — самый тяжёлый. Переброска к Запорожью идёт, маскировка пока работает, немцы смотрят на Кременчуг. Но у него две проблемы. Первая — надувные лодки. Из тысячи двухсот, которые заказаны, поступило семьсот. Остальные обещают к двадцатому июня. Без лодок через Днепр у Запорожья не переправиться — там пороги, течение, понтон не поставишь, пока не зацепишься за тот берег. А зацепиться можно только на лодках.

— А вторая?

— Вторая — сапёрное имущество. Понтоны, тросы, якоря для работы на островах. Поступает с задержкой, потому что тот же завод снабжает Рокоссовского, и приоритет до сих пор стоял на нём. Я перераспределил на прошлой неделе, но эффект будет через две-три недели, не раньше.

— Когда