Оттепель - Роман Смирнов

Василевский посмотрел ему в глаза. Не для эффекта — просто потому, что следующая фраза была той, ради которой он пришёл вечером без вызова, и ради которой не хотел говорить это при командующих.

— Начало июля. Если лодки придут в срок — первые числа. Если задержка — пятое, шестое.

Пауза. Сталин стоял у карты, Василевский сидел у стола. Между ними — три метра паркета и два с половиной месяца работы, от карандашной надписи на полях до этой минуты.

— То есть, — сказал Сталин медленно, — приказ подписан в мае, а воевать мы начнём в июле.

Это был не упрёк. Это был вопрос, и Василевский его услышал как вопрос, и ответил не оправданием, а объяснением, потому что между одним и другим — пропасть, и Шапошников когда-то сказал ему, что человек, который оправдывается перед Сталиным, уже проиграл, а человек, который объясняет, — ещё нет.

— Приказ определил, куда бить. Не когда. «Когда» зависит от вещей, которые в мае ещё не существовали. Лодки ещё не были на заводе. Карта Рокоссовского ещё не была дочерчена. Берёзов у Конева ещё не нашёл свой участок на Двине. Всё это появилось за последние две недели, и всё это приближает нас к дню, который мы пока не можем назвать, потому что последний элемент — Кирпонос — ещё не на месте.

Он замолчал. Потом добавил тише, и в голосе его было что-то, чего месяц назад не было, — не уверенность, а спокойствие, которое бывает у человека, знающего, что он сделал всё, что мог:

— Борис Михайлович мне однажды сказал: план без срока — мечта, срок без плана — преступление. У нас есть план. Срок придёт, когда Кирпонос скажет «готов».

Сталин молчал. Смотрел на карту, на три направления, на стрелки, которые через месяц станут колоннами, переправами, людьми в лодках на ночной воде. Потом отошёл от карты, сел за стол, взял карандаш, повертел в пальцах. Не свой — тот, Василевского, с зелёной полоской, который стоял в стакане с марта.

— Александр Михайлович. Завтра на совещании я спрошу у каждого одно и то же: дата. Конев назовёт июнь. Рокоссовский скажет — когда подтвердит разведку. Кирпонос попросит ещё две недели. И я буду молчать и слушать, и они будут думать, что я недоволен, потому что в марте мы говорили про весну, а сейчас уже лето. Пусть думают. Пусть каждый из них придёт завтра с ощущением, что он должен объяснить мне, почему ещё не готов. Это ощущение сделает их честнее, чем любой мой вопрос.

Василевский слушал. Сталин положил карандаш обратно в стакан.

— А вам я скажу сейчас, чтобы завтра вы это знали и они не знали: я не тороплю. Три фронта пойдут одновременно — по последнему. Если последний — Кирпонос, значит, ждём Кирпоноса. Конев и Рокоссовский используют оставшиеся недели на то, на что жаловались в марте: доразведка, маскировка, подготовка нестандартных вариантов. Каждый лишний день до начала — это день, в который мы знаем больше, а они копают меньше, потому что Гальдер думает, что лето пройдёт тихо.

— Гальдер копает, — заметил Василевский.

— Гальдер копает оборону. Оборону копают, когда не ждут удара скоро. Когда ждут скоро — не копают, а стягивают резервы. Пока Гальдер копает — он нас не ждёт. Пусть копает. Чем глубже вкопается — тем больше людей привяжет к траншеям, и тем меньше останется для контрудара, когда Рокоссовский замкнёт кольцо.

Василевский кивнул. Это было то, чего он ожидал, и одновременно то, чего он боялся не услышать, потому что альтернативой было «торопите Кирпоноса», а торопить Кирпоноса означало ломать маскировку, и маскировка на южном направлении была тем единственным, что отделяло замысел от провала.

— Понял, товарищ Сталин. Завтра к десяти?

— К десяти. Рокоссовский пусть привезёт карту. Хочу видеть каждый пулемёт, как обещал.

Василевский встал. У двери остановился — привычка, оставшаяся с марта, — но на этот раз не потому, что хотел что-то добавить, а потому что добавить было нечего, и остановка была уже не нерешительностью, а ритуалом, как остановка дирижёра перед тем, как опустить палочку.

— Спокойной ночи, товарищ Сталин.

— Спокойной ночи, Александр Михайлович.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре — быстрые, лёгкие, другие, чем два месяца назад. Василевский уходил человеком, который знает, что завтра будет трудный день, и который к трудному дню готов, и которому от этой готовности не легче, но спокойнее.

Сталин остался за столом. За окном — майский вечер, поздний, почти белый; в конце мая в Москве темнеет медленно, нехотя, как будто день не хочет отдавать город ночи. Фонари в кремлёвском дворе ещё не горели. Часовой у башни стоял на месте, в косом свете, который шёл непонятно откуда — то ли от заката, то ли от фонарей за стеной. Тополиный пух плыл в воздухе, медленный, невесомый, белый на сером.

До начала — пять недель. Может быть, шесть. Пять недель, в которые Конев будет ждать, и Рокоссовский будет считать, и Кирпонос будет принимать лодки на берегу Днепра, по ночам, без фонарей. Пять недель тишины, которая на фронте выглядит как бездействие, а в штабе — как работа, и разницу между одним и другим знают только те, кто читает сводки.

Сталин взял папку Василевского. Раскрыл. Три столбца, три фамилии, три набора цифр. И в правом углу, красным карандашом, три даты, из которых самая поздняя — начало июля.

Начало июля. Год и десять дней после двадцать второго июня. В той истории, которую он помнил, в начале июля сорок второго немцы шли на Сталинград и на Кавказ, и Красная армия отступала, и отступление это продолжалось до ноября. Здесь в начале июля сорок второго Красная армия пойдёт вперёд. Если пойдёт. Если Кирпонос скажет «готов». Если лодки приедут. Если Рокоссовский найдёт свою танковую дивизию. Если Берёзов уложит гать. Если, если, если.

Глава 16

Крит

Пятнадцатого июня сорок второго, в восемь утра, адмирал Анджело Иачино стоял на ходовом мостике линейного корабля «Витторио Венето» и пил чёрный кофе из фарфоровой чашки, которую вестовой Тавьяни подал ему так же, как подавал последние двадцать лет в любых широтах: чашка была нагрета до сорока двух градусов, серебряная ложка лежала на блюдце, кубик сахара — отдельно. Это правило держалось в итальянском флотском быту независимо от наличия топлива, исхода кампании, присутствия противника на горизонте и политической погоды в Риме. Кофе пили все, кроме Дуче, который кофе не любил и пил молочный