Оттепель - Роман Смирнов

Иачино опустил бинокль. Посмотрел на Сицини, который стоял на левом крыле, у переговорных труб, в той же позе, в какой стоял утром. Сицини не повернулся, потому что знал — адмирал смотрит на него, и в эту секунду сказать что-то означало бы испортить тишину. Сицини двадцать лет служил с Иачино, в том числе три года в Лондоне, в военно-морском атташате тридцать первого — тридцать четвёртого года, и понимал командующего без слов.

Тишина продолжалась ещё минуту. Потом Иачино сказал — не Сицини, не Малькиа, а просто в воздух:

— Одиннадцать лет назад, когда я был в Лондоне, Каннингэм пригласил меня на ужин в Адмиралтейство. Мы говорили о следующей войне — за десять лет до Матапана. Он тогда сказал, что в этой войне решат техника и решительность. Я согласился. Я думал, у нас будут оба. Оказалось — только то, чего нам разрешат. Сегодня нам разрешили оба. Мы сделали то, что мы могли сделать пятнадцать месяцев назад и не сделали.

Сицини не повернулся. Сказал тихо, не отрывая взгляда от моря:

— Господин адмирал. Может быть, это начало.

Иачино подумал. Не ответил сразу.

— Может быть, — сказал он через паузу. — Это будет видно по тому, как пройдёт сентябрь.

Он спустился с мостика в адмиральскую каюту — писать рапорт в Берлин и в Рим. Каюта была полутёмной, тропический ставень закрыт от полуденного солнца. На столе лежала бумага, чернильница, старая ручка с золотым пером, подаренная отцом в восемнадцатом году, когда Иачино возвращался домой младшим лейтенантом после Первой войны. Иачино сел. Открыл папку. Поднёс перо к листу.

Долго не писал. Думал.

Потом написал заголовок: «Боевой рапорт командующего пятнадцатой дивизии линейных кораблей. Пятнадцатого июня тысяча девятьсот сорок второго года». И ниже, через строчку, начал — медленно, по флотскому штабному образцу, без украшательства, по делу.

В каюте было тихо. На мостике, четырьмя палубами выше, рулевой Перрейра босыми ступнями ощущал лёгкий крен «Витторио Венето» на правый борт — обычный крен корабля, возвращающегося из боя на ровном курсе домой, в Таранто, в гавань, где сухой док уже был готов принять повреждённые единицы и где через четыре дня офицерский состав соединения соберётся, чтобы услышать от своего адмирала то, что он им скажет, без торжественности, по-флотски.

Глава 17

Запасной полк

Десятого июня сорок второго, без пяти минут шесть утра, Сёмин проснулся за пять минут до подъёма, как просыпался теперь каждое утро в течение последних трёх с половиной месяцев — без помощи горниста, без команды старшины, просто потому, что тело привыкло к шестичасовому подъёму и стало просыпаться само, на минуту раньше, на две, на пять, в зависимости от того, насколько глубоко он спал ночью. Сегодня он спал плохо, и просыпание пришло на пять минут раньше нормы.

Лежал на нарах ещё минуту. Не двигался. Открыл глаза, посмотрел в потолок казармы, побеленный неровно, с трещиной, идущей от лампочки к окну, с пятном сырости в углу слева, которое за последние три недели расширилось, потому что май в Костромской области был дождливый и крыша в этом месте, видимо, текла. Эту трещину и это пятно Сёмин знал так же хорошо, как знал когда-то — давно, в довоенной жизни, в Тамбове — узор паркета в коридоре общежития ремесленного училища. Знание, которое накапливается у того, кто долго смотрит и кому не надо думать о том, на что он смотрит.

Под одеялом было тепло. Простыня под спиной была белая, накрахмаленная, прачечная полка выдавала свежие по средам, и эта была от прошлой среды. Сёмин помнил первую белую простыню, на которой он лёг в Вологде, в казарме без проволоки, в конце января, и помнил, как тогда смотрел на неё несколько секунд перед тем, как сесть. Сейчас простыня была обыденной. Сейчас он на ней спал четыре месяца, и она стала просто простынёй, и в этом было что-то правильное, потому что вещи, чтобы быть собой, должны переставать удивлять.

Сорок седьмой запасной стрелковый полк располагался в Костромской области, в селе Сусанино, в бывшем здании волостного правления и пристроенных к нему длинных бараках, наспех возведённых осенью сорок первого. Казарма, в которой жил Сёмин, была одной из новых построек — низкая, вытянутая, с двумя печками-голландками, которые зимой топились круглые сутки, а летом, в июне, стояли холодные и пахли едва уловимо золой. Сорок коек в два ряда, окна на восток и на запад, и через восточные окна сейчас, в шесть утра, входил серый предрассветный свет, в котором лица на нарах виделись плохо, и Сёмин различал не лица, а контуры — гимнастёрки, повешенные у изголовий, сапоги, выставленные носками к проходу, пилотки, лежащие на табуретах рядом с койками.

На соседней койке шевельнулся Прохоров. Рядовой из Калуги, тот самый, который в феврале, в кузове грузовика, везущего двадцать проверенных из Вологды в полк, разломил пополам сухарь и протянул половину Сёмину. С разломленного сухаря, фактически, и началась их совместная служба здесь. Они лежали рядом четыре месяца. Прохоров стал Сёмину первым другом в новой армии, и эта дружба не превратилась в братство, не стала громкой, осталась тем, чем была изначально, — соседской привычкой делиться, не спрашивая, и слышать друг друга в ответе через темноту казармы.

— Лёш, — сказал Прохоров негромко, не открывая глаз.

— Что.

— Сегодня.

— Да.

Это было всё, что они сказали, и это было всё, что нужно было сказать. Сегодня. То есть сегодня формируется маршевая рота, и они оба в ней, и они знают это с третьего числа, и три раза за прошедшую неделю они говорили об этом в разное время — в столовой, на занятиях, у умывальников. В шесть утра десятого июня говорить было не о чем, кроме как произнести одно слово, которое подтверждает то, что и так понятно.

В шесть ноль-ноль протрубил горнист, и сорок человек встали разом, и казарма наполнилась шумом, и Сёмин, уже стоявший у своей койки в гимнастёрке и сапогах, был готов раньше остальных. Вышел во двор на зарядку с первой группой, без шинели, потому что июнь, и без пилотки, потому что зарядка. Десять приседаний, пять наклонов, десять отжиманий, бег на месте сорок секунд. Тело слушалось — не как до плена, не как до Хаммельбурга, но слушалось. К июню Сёмин набрал двенадцать килограммов, не двадцать, не до довоенной нормы в семьдесят два, но двенадцать — и эти