Оттепель - Роман Смирнов

Оперативная сводка была спокойной. На Двинском участке за ночь два разведпоиска, без потерь. Артиллерия противника произвела двести четырнадцать выстрелов по площадям, без видимого ущерба. Авиация немцев — шесть самолётов на отвлечение, два сбиты, четыре ушли. Свои потери — никаких. Свои действия — те же, что записаны в плане шестьдесят второго номера на эту неделю: продолжение работы по углублению ходов сообщения на исходных позициях, вывод гаубичной артиллерии на огневые позиции по графику, ночная разведка дорог в полосе южнее Орши.

Рокоссовский прочёл сводку дважды, как всегда читал утренние сводки. Не потому, что не понял с первого раза, а потому, что каждое слово, написанное оперативным дежурным капитаном Рябовым в три часа ночи, должно было пройти через утро командующего фронтом, и каждое слово в сводке было обещанием — потому что человек, которому ночью обещают, что артиллерия противника произвела двести четырнадцать выстрелов по площадям, утром на этом обещании строит свой день. Подписал сводку простой подписью «К. Рокоссовский». Положил её во вторую стопку.

Вторая папка была разведсводка. Эту он открывал с другим чувством, потому что разведка с конца марта, после кремлёвского совещания, на котором Сталин сказал ему «к маю карту, на которой я увижу каждый пулемёт», стала для Рокоссовского не одной из служб фронта, а той самой службой, от которой зависел весь его план. План держался на разведке, как опирается дом на фундамент: если фундамент уплывает, дом тоже. Карту немецких позиций он подписал двадцать восьмого мая, перед вторым совещанием, и возил её в Москву. Карта была в основном верна. Но «в основном» в военном деле не означало «полностью», и каждый день между двадцать восьмым мая и сегодняшним был днём, в котором Гальдер мог что-то изменить, а Рокоссовский — должен был это уловить.

В разведсводке за вчерашние сутки было четыре пункта.

Первый. Наблюдение на участке севернее Орши. Замечена работа сапёров противника на правом фланге выступа, по ночам, при свете фонарей. Точное место не установлено, освещение недостаточное.

Второй. Допрос пленного, доставленного позавчера с участка южнее Орши. Капитан, командир роты сто девяносто седьмой пехотной дивизии. Допрос в три приёма, последний — вчера вечером. Подробности в отдельной справке.

Третий. Аэрофотосъёмка тылов немецкой обороны на глубину тридцать километров, проведённая шестнадцатого июня тремя самолётами Пе-2 разведполка. Снимки получены, дешифровка в работе, итоговый отчёт ожидается сегодня к четырнадцати ноль-ноль.

Четвёртый. Радиоперехват. Немецкая танковая дивизия, опознанная как девятнадцатая, проявилась в радиообмене за четырнадцатое и пятнадцатое июня. Шифрограммы на фронтовой частоте, расшифровке поддаются частично. Дислокация уточняется, предположительно район Бобр-Борисов, в восьмидесяти километрах западнее линии фронта.

Рокоссовский остановился на четвёртом пункте. Прочёл его три раза. Девятнадцатая танковая дивизия. В прежней оценке — на отдыхе и пополнении в районе Барановичей, в двухстах километрах западнее. Сейчас — в Бобр-Борисове, в восьмидесяти. Сократилась дистанция. Если эта запись подтвердится, время её подхода к фронту в случае прорыва — не двое суток, а сутки. И это меняло арифметику.

Он закрыл папку. Снял трубку внутреннего телефона.

— Старикова ко мне.

Полковник Стариков, начальник разведывательного отдела Западного фронта, тридцати восьми лет, низкорослый, плотный, с лицом, на котором за двадцать лет военной разведки выработалось то выражение профессионального недоверия к собственным выводам, которое отличает разведчика от штабиста, вошёл в кабинет через семь минут с той же папкой, что лежала на столе у Рокоссовского, и со второй, потолще. Поздоровался. Сел напротив, без приглашения, потому что приглашение между Рокоссовским и Стариковым давно перешло в разряд излишнего.

— Виктор Алексеевич. Девятнадцатая танковая.

— Да.

— Насколько надёжно.

Стариков помедлил.

— Шифрограммы расшифрованы на сорок процентов. В том, что прочитано, есть слово «Бобр» и слово «штаб», и слова эти привязаны к шифровальной серии, которой пользуется штаб танковой группы Гудериана. То есть штаб танковой группы — в Бобре. Девятнадцатая танковая — в составе этой группы. Из чего следует, что она тоже там, или близко.

— Близко это сколько.

— До тридцати километров от Бобра. То есть от шестидесяти до ста десяти от линии фронта.

Рокоссовский подумал. Поднял взгляд от стола, посмотрел в окно. За окном двор бывшей школы, посыпанный гравием, и дальше — деревья, и за деревьями — Дорогобуж. Утро было ясное, без облаков, и солнечный свет уже падал на стены школы, прогревая камень.

— Раньше она там была?

— В начале июня — нет. Барановичи. В середине — переход.

— Когда переход начался.

— Между девятым и двенадцатым числом. Точнее не скажу, потому что шифрограмм за этот период мало.

Девятое июня. Между тем, как Сталин подписал директиву о начале операции (двенадцатого мая), и тем, как первая шифровка о Бобре прошла в эфир, лежали тридцать дней. За тридцать дней Гальдер мог увидеть всё, что Рокоссовский четыре месяца строил, и принять контрмеру. Передвижение танковой дивизии ближе к участку, на котором ожидался удар, было контрмерой. Значит, Гальдер видел.

— Виктор Алексеевич. Гальдер ждёт нас.

— Видимо, да.

— Ждёт именно у Орши, или в общем по фронту.

Стариков взял из второй папки лист, посмотрел.

— Если бы он ждал именно у Орши, он усилил бы выступ. Усилений в выступе — нет. Те же три пехотные дивизии, что и в мае. Танковая дивизия за линией — в общем тыловом резерве, не в оперативном. Значит, он ждёт удара по фронту, но не уверен, где именно. Девятнадцатую танковую он держит в позиции, из которой он может реагировать в любое из трёх направлений: на нас, на Конева, на Калининский фронт. Это не точечная контрмера. Это страховка.

— Значит, вариант с выступом ещё рабочий.

— Рабочий. Но — арифметика. Если танковая в восьмидесяти, а не в двухстах, то наше время до подхода резерва сокращается с сорока восьми часов до двадцати четырёх. У нас в плане замыкание окружения на тридцать шестом часу. Это меньше двадцати четырёх — мы успеваем. Это больше двадцати четырёх — не успеваем.

— Тридцать шестой час с момента артподготовки или с момента переправы.

— С момента переправы.

— А с момента артподготовки?

Стариков чуть-чуть улыбнулся. Он знал, что Рокоссовский знает ответ, но проверяет.

— С момента артподготовки — сорок четыре часа.

— И в эти сорок четыре часа Гальдер уже знает, что мы переправились, и танковая идёт.

— Идёт.

— Восемьдесят километров за двадцать четыре часа?

— На марше — да. По дорогам Полесья, разбитым после распутицы, с переправами через мелкие речки, с возможным воздействием нашей штурмовой авиации — может быть и тридцать часов. В зависимости