Оттепель - Роман Смирнов

двенадцать килограммов, прибавленные к пятидесяти четырём, с которыми он сошёл с эшелона в Вологде, были тем, что отделяло человека, который мог делать зарядку, от человека, который её делать не мог.

Гимнастёрка, новая, выданная в феврале при поступлении в полк, сейчас, в июне, сидела на нём по-другому, чем сидела вначале. В феврале она была свободна на груди и в плечах, и пояс был заведён на третью дырку ремня. К июню гимнастёрка сидела по плечам, и ремень был на пятой дырке, и в зеркале умывальника утром Сёмин видел уже не того человека, который в феврале первый раз поднял на себя зеркальный взгляд после семи месяцев лагеря, — а другого, более похожего на солдата, чем тот.

После зарядки и умывальника был завтрак. Каша пшённая, хлеб, чай, как четыре месяца подряд, но сегодня в кашу был положен дополнительный кусок масла, потому что маршевая рота получала перед отправкой усиленный паёк, и старшина роты, старший сержант Баранов, об этом утром предупредил. Десятиграммовый брусочек масла, тающий в горячей пшёнке, был тем мелким признаком, по которому понимали: сегодня рота уходит. Не объявлением, не приказом, а маслом в каше.

Сёмин ел медленно, и языком чувствовал в верхней челюсти место, где не было двух зубов, выбитых в колонне военнопленных под Минском в июле сорок первого за то, что шёл медленно, и за прошедшие одиннадцать месяцев он привык к этой пустоте, и язык находил её сам собой при еде, и каждый раз отмечал её, как отмечает то, что есть, не выказывая ни сожаления, ни привычки. Зубы должен был ставить врач, но врачи в запасном полку были перегружены, и Сёмин в очередь записался ещё в апреле, и в очереди он был сто двенадцатым, и до его номера дойти не успели.

В семь часов было построение на плацу. Командир полка, подполковник Терентьев, с короткой речью — не торжественной, профессиональной, в три минуты, — и старшина с листом, на котором были фамилии трёхсот двенадцати человек маршевой роты, и старшина читал их громко, по алфавиту, и на каждой фамилии человек делал шаг вперёд, оставаясь в строю.

— Аникин!

— Я!

— Балакирев!

— Я!

Сёмин стоял на своём месте в третьем ряду. Слушал. Прохоров стоял рядом, на букву П, его очередь шла после ста с лишним фамилий. Когда старшина дошёл до буквы С, Сёмин уже знал последовательность, в которой пойдёт его имя: после Свиридова, перед Серовым.

— Свиридов!

— Я!

— Сёмин!

— Я! — сказал Сёмин и сделал шаг вперёд.

Шаг был короткий, обычный, такой же, как у двухсот десяти человек до него. Но в этом коротком шаге, который от внешнего наблюдателя ничем не отличался от других, для Сёмина содержалось то, чего он не мог объяснить никому, даже Прохорову. Он шагал из третьего ряда строя на плацу запасного полка вперёд на полметра, и одновременно он шагал из июня сорок первого, когда в казарме другого запасного полка, под Минском, его в первый раз вызвали в строй, и он шагнул вперёд, не зная, что его ждёт. Тогда его звали в первый раз. Сейчас — во второй. И между этими двумя шагами было одиннадцать месяцев плена, двести суток лагеря, дизентерия в октябре, бронхит, два выбитых зуба, шинель Гриши Носова из Пензы, поезд из Батуми в Вологду, восемнадцать дней фильтрационных казарм, бумага комиссии «проверен — нарушений не установлено», грузовик до Костромы, четыре месяца тренировки. Всё это за один полуметровый шаг.

— Серов!

— Я!

Очередь пошла дальше. Сёмин стоял с шагом вперёд, в новой линии, среди трёхсот одиннадцати таких же шагнувших, и слушал, как звучат фамилии, и думал о том, что во всех этих фамилиях, кроме своей, он не знает ничего, кроме звука, и что в эшелоне, который пойдёт завтра утром, он будет ехать в одном вагоне с людьми, чьи фамилии услышал сегодня в первый раз, и через несколько недель эти фамилии станут известны ему по другому, а через месяц-другой часть их перестанет произноситься, потому что на войне фамилии живут столько же, сколько живут люди.

В девять часов было получение оружия. Оружейная мастерская располагалась в подвале здания волостного правления, в комнате с низким потолком и с керосиновыми лампами на стенах, потому что электричества там не было. На длинном столе, обитом цинковым листом, лежали в ряд карабины — каждый в смазке, в чехле из промасленной ткани, с биркой на спусковой скобе. Старшина оружейной мастерской, прапорщик Тулин, вызывал по списку.

— Сёмин!

— Я.

— Подойдите.

Сёмин подошёл. Тулин снял чехол с одного из карабинов, развернул его, поставил на стол прикладом вниз. Карабин был длиной около метра, короче трёхлинейки, с прикладом из берёзового шпона, с длинным секторным прицелом, с магазином, выступавшим из ствольной коробки. Тулин взял его за цевьё и подал Сёмину.

— Карабин самозарядный системы Симонова, образца сорок второго года. Калибр семь шестьдесят два. Гильза тридцать девять миллиметров — короче трёхлинеечной. Десять патронов в магазине. Самозарядный, газовый отвод, ствол не качается. Сборка, разборка — за неделю изучить. Сегодня в руки, завтра в эшелон, в дороге будете осваивать. Стрельбы на полигоне в одиннадцать.

Сёмин принял карабин. Ощутил вес — лёгкий, не такой, как у трёхлинейки, к которой он привык в июне сорок первого, и легче её, может быть, на полкилограмма, и короче. По балансу — другой: у трёхлинейки центр тяжести был ближе к концу ствола, у этого — ближе к ствольной коробке, и в руке он лежал не как длинная палка с грузом на конце, а как компактный инструмент. От этого изменения баланса у Сёмина в локте возникло что-то, чего он не ждал, — ощущение, что оружие стало по-другому работать с телом, не противореча ему длиной, а соглашаясь с ним.

— Понятно, товарищ прапорщик.

— Подпишите получение.

Сёмин расписался в журнале — за карабин номер К-четыре-двенадцать-тридцать восемь-семьсот два, за подсумок с тремя обоймами, за штык-нож с ножнами, за шомпол. Подпись получилась ровная, без дрожи; в Вологде в феврале она была дрожащая, и Карпова, делопроизводитель комиссии, тогда ничего об этом не сказала, и Сёмин ей был за это благодарен. Сейчас рука держала ручку твёрдо. Тулин кивнул, положил журнал в сторону, вызвал следующего.

В одиннадцать была стрельба на полигоне. Полигон располагался в полуверсте от полка, в поле, спускавшемся к Костроме-реке. Триста двенадцать человек привезли туда на трёх грузовиках. Стреляли из лёжки по мишеням на двести и триста метров, по три выстрела стоя, по три — с колена, по три — лёжа. Сёмин