Оттепель - Роман Смирнов

— Значит, у нас от тридцати до сорока часов реального времени. Двенадцать часов запаса.

— Если разведка точна.

— А если не точна?

Стариков промолчал. Это был тот вопрос, на который ни один начальник разведки на свете ответить честно не может, потому что честный ответ всегда «не знаю», а «не знаю» в разведдокладе командующему фронтом — слово, которое съедает доверие, на котором держится всё остальное.

Рокоссовский кивнул.

— Хорошо. Значит, цель на сегодня — подтвердить дислокацию девятнадцатой танковой. Любой ценой. Аэроразведка к четырнадцати, я знаю. Что ещё.

— Я бы запросил Москву на выход группы агентов в район Бобр-Борисов. У нас там есть две связи, обе спящие. Активировать одну.

— Активируйте.

— Есть.

— И что с пленным капитаном.

Стариков посмотрел на часы.

— В одиннадцать ноль-ноль четвёртый допрос. Я бы предложил, чтобы вы присутствовали. Не для участия — для впечатления. Капитан говорит много, но не о том. Есть подозрение, что он знает больше, чем говорит, но я не могу определить, где граница его настоящего незнания и его сознательного молчания. Вы такие границы видите лучше.

— Хорошо. В одиннадцать.

В одиннадцать ноль-ноль Рокоссовский вошёл в комнату допросов на первом этаже здания школы. Комната была небольшая, метров пятнадцати, с зарешёченным окном, с двумя стульями по разные стороны простого стола. На стене висела карта Союза, на которой никакая работа никогда не велась, потому что карта была не штабная, а казённая, осталась со школы. На столе стояла керосиновая лампа, лист допросного протокола, чернильница, пепельница с двумя окурками. За столом сидел капитан Глебов, переводчик. Перед столом, на стуле для допрашиваемых, сидел капитан вермахта Карл Райнер, командир четвёртой роты второго батальона триста тридцать второго пехотного полка сто девяносто седьмой пехотной дивизии.

Рокоссовский сел сбоку, у стены, в стороне от стола. Ничего не сказал. Глебов посмотрел на него один раз, потом продолжил по протоколу:

— Капитан Райнер. Мы заканчиваем третий день. У нас осталось несколько вопросов, на которые вы ещё не ответили. Я их повторю.

Райнер был лет тридцати двух, прямой, опрятный, в форме, чистой, насколько чистой может быть форма после трёх дней допроса. На лице — никаких следов физического воздействия, потому что Стариков физического воздействия в своих допросах не допускал, считая, что то, что человек скажет под пыткой, не стоит того, что он скажет от усталости. Райнер был уставший. Глаза не воспалённые, но в них была та собранность, какая бывает у человека, который трое суток держит себя в одном тоне, и тон этот — ни вызова, ни покорности — стоит ему усилия.

Глебов задал вопрос. На немецком, потом перевёл вслух:

— На каком расстоянии от вашего опорного пункта располагается ближайшая батарея гаубичной артиллерии?

Райнер ответил коротко. Глебов перевёл:

— Я уже отвечал. Не знаю. Я командир пехотной роты. Я не знаю расположения артиллерии. Я знаю, что огонь поддерживала какая-то батарея, но где она стоит — мне не говорили.

— Сколько раз за последний месяц эта батарея вела огонь по вашему сектору?

— Не вёл записей. По ощущению — пять-шесть раз. По заявкам с моего пункта — два раза.

— Кто принимал решение о вызове огня?

— Я.

— По каким признакам?

— По наблюдаемому скоплению живой силы противника или по обнаружению инженерных работ.

Глебов помечал в протоколе. Райнер говорил спокойно, без напряжения. Рокоссовский слушал. Не вмешивался. Смотрел на капитана.

В этом капитане Райнере, командире пехотной роты на правом фланге выступа, в форме с номером триста тридцать второго полка, Рокоссовский видел, помимо самого Райнера, всю немецкую оборону по выступу в миниатюре. Профессионал. Без ненависти, без идеологии, без ужаса, без фанатизма. Командир, который три месяца держал свой опорный пункт, знал ритм немецкой смены караула и заявки по своей артиллерии, а расположение этой артиллерии не знал, потому что ему не нужно было знать. Райнер не предатель, не герой и не шпион. Райнер — нормальный немецкий капитан, и таких в Гальдеровом корпусе тысячи, и через три недели Рокоссовский этих капитанов либо возьмёт в плен, либо положит на сорокакилометровом участке от Витебска до Орши.

Глебов задавал вопросы. Райнер отвечал. Допрос был обычный, технический, без откровений. Через двадцать минут Глебов закрыл протокол.

— На сегодня всё, капитан. Завтра в одиннадцать продолжим.

Райнер кивнул. Встал. Конвоир увёл его. Глебов сказал Рокоссовскому:

— Товарищ командующий. Что-нибудь добавить.

Рокоссовский подумал.

— Спросите его завтра, помнит ли он ефрейтора Шмидта или фельдфебеля Шмидта в своей роте. Любой Шмидт в любой роли. Если помнит, попросите рассказать о нём. Это проверка не на сведения, а на реакцию: говорит ли он искренне о своих солдатах, или экономит слова. Если о Шмидте говорит охотно, значит, он действительно не имел отношения к закрытым делам. Если сжимается — копайте дальше.

— Понял.

Рокоссовский вышел. По коридору. Поднялся к себе на второй этаж.

В четырнадцать ноль-ноль из разведотдела принесли отчёт по аэрофотосъёмке. Стариков пришёл лично, с папкой, в которой лежали восемнадцать снимков, отпечатанных в крупном масштабе, и сводная карта-расшифровка, на которой каждый объект, замеченный фотоаппаратом, был обведён цветным карандашом и пронумерован. Они сели за рабочий стол Рокоссовского, у окна, чтобы было светло, и Стариков выложил снимки в порядке — север, центр, юг.

— На севере без перемен. Те же позиции, что в мае. На центральном участке — усиление двух противотанковых рубежей в двух километрах за первой линией. Шесть новых орудий, опознаны как PaK-40. На южном — вот.

Он показал на снимок. Рокоссовский взял лупу.

На снимке, сделанном с высоты пяти тысяч метров над участком в сорока километрах западнее Орши, была видна железнодорожная станция небольшого посёлка, и на станции стояли два эшелона. Один с открытыми платформами — на платформах танки, длинные тёмные прямоугольники с башнями. Восемь машин на видимой части эшелона, и эшелон уходил за пределы кадра. Второй — крытый, с теплушками. Стариков провёл карандашом.

— Снимок сделан шестнадцатого июня, в четырнадцать сорок. По следам гусениц на разгрузочной платформе и по теням от танков — машины разгружены не более чем за сутки до съёмки. То есть прибыли пятнадцатого — шестнадцатого. Опознание по силуэтам: Pz IV длинноствольные, пушки 75-миллиметровые, последняя модификация. Восемь машин в кадре. По следам — разгрузка началась примерно на сорока. Это батальон. Танковый батальон, в составе танковой дивизии, прибывший на станцию пятнадцатого — шестнадцатого июня, в сорока километрах от линии фронта. Это и есть девятнадцатая.

Рокоссовский смотрел на снимок. Восемь тёмных прямоугольников на серой платформе, и тени от