Оттепель - Роман Смирнов

Остальные в блиндаже: двое спали, один чистил автомат, один читал письмо. Тот, который чистил автомат, был молодой, лет девятнадцати, с веснушками и с рыжими волосами, коротко стриженными, и звали его, как Сёмин узнал через полчаса, Васькин, рядовой, из Костромы, на фронте с мая, необстрелянный, пополнение из того же запасного потока, что и Сёмин, только из другого полка. Тот, который читал письмо, был Бережной, ефрейтор, тридцати четырёх лет, из Ростова, на фронте с октября, два ранения, оба лёгких, и лицо у него было такое, какое бывает у людей, получающих письма: сосредоточенное, отсутствующее, обращённое внутрь, как будто он не в блиндаже, а в том месте, откуда письмо пришло.

Сёмин сидел на нарах и ждал обеда. Ждать он умел — этому научился в Хаммельбурге и в Вологде, и ожидание на фронте, где он был свободен и вооружён, отличалось от ожидания в лагере и в фильтрационных казармах так, как отличается ожидание поезда на перроне от ожидания приговора в коридоре суда: в обоих случаях стоишь и ждёшь, но в одном — едешь куда хочешь, а в другом — куда скажут.

Обед привезли в час: каша гречневая, хлеб, чай. Ели в траншее, у бруствера, каждый на своём месте, потому что столовой на передовой нет и котелок ставишь на колено или на бруствер, и ложка черпает кашу, и каша тёплая, и хлеб свежий, и чай сладкий, и всё это было обычным, нормальным, таким, каким должно быть, и Сёмин ел медленно, ровно, как ел в Вологде и в Сусанино, не торопясь, потому что желудок, раз привыкший к голоду, торопливости не прощает.

Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, сидел Тимохин, его сосед по нарам, пришедший с поста, — рядовой, двадцати четырёх лет, из Калуги (и при слове «Калуга» Сёмин подумал о Прохорове, потому что Прохоров тоже был из тех мест), невысокий, с быстрыми глазами, с привычкой оглядываться через плечо каждые несколько секунд, даже когда ест, и привычка эта была фронтовой, приобретённой, и означала, что Тимохин на этой войне усвоил то, чего не усвоил рядовой Колосов в первые дни под Смоленском: не высовывайся, но смотри.

— Ты, говорят, из плена, — сказал Тимохин негромко, не как вопрос, а как утверждение.

— Из плена.

— Долго?

— Семь месяцев. Хаммельбург. Хватило.

Тимохин помолчал. Ел кашу. Потом сказал:

— Ну и ладно, чего такого. У нас тут Касатонов тоже сидел, три месяца. Под Смоленском его прихватили в декабре, а в марте через Красный Крест выменяли. Мужик нормальный, снайпер, семь штук уже на счету.

— Краснов говорил.

— Ну вот, видишь. Тут на это не смотрят. Кто воюет — тот свой. А кто не воюет — того и без плена видно.

Сёмин кивнул. Не потому что нуждался в утешении, а потому что Тимохин говорил это не для утешения, а для информации, как говорят: «до колодца сто метров» или «мины слева от тропы». Практическое знание. На фронте всё практическое.

После обеда Сёмин стоял на посту. Пост — ячейка для стрельбы, бруствер по грудь, сектор обзора шестьдесят градусов, ориентиры: куст ивы на левом фланге, поваленное дерево на правом, и между ними — река, немецкий берег, траншея, из которой иногда, редко, поднимался дымок, потому что кто-то разводил огонь, чтобы подогреть воду, и этот дымок был единственным видимым признаком того, что на том берегу живые люди. Больше ничего не двигалось. Ни человека, ни техники, ни звука. Тишина, стрекозы над водой, и та же цапля на отмели — не улетела.

Сёмин стоял и смотрел. Не на немецкий берег — этому его научат, он знал, — а на воду, на отражение облаков. Глина бруствера под локтями была тёплая от солнца. Карабин стоял в ячейке, прикладом вниз. От реки пахло тиной и чем-то сладковатым — может быть, кувшинками.

Ровно год назад он стоял в казарме под Минском. Через семнадцать дней — колонна военнопленных. Через семь месяцев — белая простыня в Вологде. Через год — этот бруствер, этот карабин, эти двенадцать килограммов, набранных за четыре месяца, и две дырки в верхней челюсти, куда Хаммельбург вбил голод вместо зубов.

Через два часа его сменят. Потом ужин, потом сон, потом снова пост. Через три дня, сказал Лопатин, разведпоиск. До этого — копать запасной ход сообщения, таскать брёвна для нового блиндажа, чистить оружие, ждать. Сёмин умел ждать. Этому его научил не запасной полк, а Хаммельбург, где ожидание было единственным занятием, не считая голода.

Вечером, в блиндаже, при свете керосиновой лампы, Сёмин лежал на нарах и слушал, как Лопатин тихим голосом рассказывал Васькину, рыжему, о том, как устроен немецкий дот.

— Три дырки в нём. Одна прямо смотрит, а две по бокам, крест-накрест бьют — тут высунулся, а тебя сбоку, из той, из которой не ждал. Стенки — бетон, больше метра. Наш стопятидвухмиллиметровый даже не царапает, разве что прямо в дырку влетит, а ты попробуй попади. У нас в феврале сапёры один такой брали. Ночью подползли, два ящика тола к стене, шнур, детонатор, отбежали. Рвануло — стенку не пробило, куда там, только оглушило тех, кто внутри. Ну, пока они оглушённые сидят, сапёры через амбразуру гранату закинули. Три немца, все наповал. Дот взяли. Четыре дня держали, потом контратака, дот потеряли. Потом опять взяли. Сейчас он наш, стоит пустой, бетон весь в трещинах, амбразуры завалены. Никому не нужен.

Васькин слушал, открыв рот. Он был на фронте три недели и ещё не привык к тому, что война на передовой рассказывается не как подвиг, а как работа: подползли, заложили, рвануло, не пробило, гранату закинули, взяли, потеряли, опять взяли. Без надрыва, без того напряжения, которое бывает в газетных репортажах. Лопатин рассказывал так, как рассказывают мастера на заводе о вчерашней смене: сделали то-то, не вышло то-то, завтра попробуем иначе.

Бережной лежал на верхних нарах и молчал. Он дочитал письмо и убрал его в нагрудный карман, и глаза его были закрыты, но он не спал, потому что человек, который только что прочитал письмо из дома, не засыпает сразу — он ещё несколько минут находится в том месте, откуда письмо пришло, и возвращается медленно, как возвращается водолаз с глубины, и если поторопить, будет больно.

Тимохин чистил автомат. Касатонов, снайпер из плена, о котором говорил Тимохин, лежал на нижних нарах у