Оттепель - Роман Смирнов

— С четвёртого июня мои сапёры заготовили материал для гати протяжённостью тысяча восемьсот метров. Брёвна, жерди, фашины. Всё складировано в лесу, в трёх точках, на расстоянии от четырёхсот до шестисот метров от края поймы. Укладка гати — ночная, в две смены, за две ночи. Первая ночь — от леса до края поймы и первые шестьсот метров по болоту. Вторая ночь — оставшиеся тысяча двести метров до берега реки. Гать выдерживает пехоту и лёгкую артиллерию — сорокапятки. Танки — нет. Для танков нужен понтонный мост, и понтонный мост ставится после захвата западного берега.

— Две ночи, — сказал Конев. — Немцы услышат.

— Работа бесшумная. Брёвна не пилят — кладут. Фашины вяжут заранее. Транспортировка на руках, без техники. Двести сорок человек в смену. Я провёл репетицию четырнадцатого июня, ночью, на аналогичном болоте в двенадцати километрах восточнее. Шестьсот метров за ночь — реально. Шум — на уровне фонового: лягушки, ветер, вода. На расстоянии четырёхсот метров от опорного пункта немецкий наблюдатель не отличит звук укладки бревна от звука упавшего дерева.

— Репетиция. Результат.

— Шестьсот двадцать метров за пять часов. Потеря материала — три процента, утонуло в трясине. Люди — один боец провалился по пояс, вытащили за минуту. Травм нет.

Конев подошёл к карте. Посмотрел на зелёный овал. Пальцем провёл линию от края поймы до реки.

— А если немцы обнаружат гать до переправы. Утром. С воздуха.

— Маскировка. Гать идёт не по прямой, а по краю камышовых зарослей. Сверху — камыш и осока. С высоты двухсот метров гать неотличима от естественной тропы. С высоты пятидесяти — заметна, но на пятидесяти метрах над болотом самолёт не летает, потому что нет причины: участок считается непроходимым.

— Считается. Не значит — является. А если пустят наземную разведку вдоль берега?

Берёзов помолчал. Первый раз за весь доклад — помолчал, и пауза эта длилась ровно столько, сколько нужно честному человеку, чтобы не соврать.

— Этого я закрыть не могу. Наблюдение ведём круглосуточно, но пойма широкая, и если немецкий дозор пройдёт ночью южнее наших постов — он может наткнуться на гать. Вероятность оцениваю как низкую, но не нулевую.

— Вот это мне и нужно было услышать, — сказал Конев. — Продолжайте.

Галицкий откашлялся.

— Один вопрос. Сколько времени от выхода первого батальона на гать до выхода к урезу воды.

Берёзов не задумался.

— Сорок минут. Бегом по гати — нельзя, развалится. Быстрым шагом, в колонну по два, с полной выкладкой — сорок минут. Если без выкладки, только оружие и боеприпасы — тридцать пять.

— Сорок минут по открытому болоту, — сказал Галицкий. — Если немцы засекут.

— Если немцы засекут на первых минутах — отход. Потери минимальные, потому что болото — мёртвая зона: миномёты не достают (слишком близко к своим позициям), артиллерия не пристреляна (участок не считался опасным). Пулемёт с опорного пункта — фланкирующий, но на расстоянии четырёхсот метров ночью прицельный огонь по движущейся цели в камышах — вероятность поражения низкая.

— А если засекут на тридцатой минуте, когда батальон уже у воды.

— Тогда переправа. Лодки на гати, в голове колонны. Двенадцать лодок, по десять человек. Первый рейс — сто двадцать. Время переправы — семь минут. Через семь минут сто двадцать человек на западном берегу, и с этого момента задача меняется: не переправа, а бой за плацдарм. Второй рейс — ещё семь минут. К двадцатой минуте от начала переправы — двести сорок человек на западном берегу.

— Двести сорок — на шестьсот метров фронта — это жидко, — сказал Галицкий.

— Жидко, — согласился Берёзов. — Но против взвода, у которого один станковый пулемёт и нет артиллерии, потому что артиллерия пристреляна по другим участкам. На этих шестистах метрах нет ничего, кроме проволоки в один кол и пустой траншеи. Немцы не строили здесь, потому что болото за них строило. Болото — лучший дот, если ты по ту сторону. Мы — по эту.

Конев слушал. Не перебивал, не кивал, не качал головой. Стоял у карты с тем выражением, с которым стоят люди, принимающие решение и не желающие, чтобы выражение лица подсказало решение раньше, чем оно будет произнесено.

— Допустим, плацдарм, — сказал он. — Допустим, двести сорок на берегу. Что дальше.

— Дальше — расширение. С плацдарма — удар на юг, на опорный пункт на высоте сто двенадцать. Во фланг и тыл. Опорный пункт рассчитан на фронтальную оборону от переправы на основном участке, не на удар с тыла. Одновременно — удар на север, на разрушенный мост. Мост нужен не как переправа, а как позиция: с него контролируется дорога Полоцк — Витебск. Если мы берём мост и высоту, мы контролируем четыре километра западного берега, и на этих четырёх километрах Галицкий ставит понтонный мост для основных сил.

— Кузьма Никитович, — Конев повернулся к Галицкому. — Понтонный мост за какое время.

— Четыре часа. Если берег расчищен и огонь подавлен — четыре. Если под огнём — восемь, и потери в понтонной роте до тридцати процентов.

— Берёзов, — сказал Конев. — Вы гарантируете, что берег будет расчищен.

Берёзов посмотрел на Конева прямо.

— Нет. Я гарантирую, что батальон выйдет на западный берег и начнёт бой. Расчистка берега — задача боя. Бой может занять два часа, может — десять. Зависит от того, насколько быстро немцы подтянут резерв из глубины. Ближайший резерв — батальон в Улле, семь километров. По дороге — сорок минут. По бездорожью, ночью — полтора часа. Если мы берём высоту до подхода этого батальона — берег расчищен. Если не берём — бой затягивается, и Галицкому придётся ставить мост под огнём.

— Полтора часа, — сказал Конев. — Значит, у вас полтора часа на высоту.

— Так точно.

— С двумястами сорока людьми.

— К моменту штурма высоты — с тремястами шестьюдесятью. Третий рейс лодок довезёт ещё сто двадцать, плюс миномётный расчёт. Три батальонных миномёта. Этого хватит.

— Хватит, — повторил Конев без вопросительной интонации.

Берёзов не ответил. Потому что «хватит» в устах командующего фронтом было не вопросом, а проверкой: дрогнет или нет. Берёзов не дрогнул, потому что дрожать ему было не от чего — он свой план считал трижды, репетировал дважды, и цифры стояли на месте, как стоят костыли в шпалах, если их вбили правильно.

Конев отошёл от карты. Сел на складной стул. Закурил — папиросу, не трубку, потому что Конев курил папиросы «Казбек», по две в день, утром и вечером, и утренняя была сейчас.

Молчал. Курил. Берёзов и Галицкий ждали, и в палатке было