Оттепель - Роман Смирнов

— Через десять дней Бек получит два ответа, — сказал он. — Один — по каналу, через Берн. Словами. Второй — на фронте. И второй будет убедительнее первого.

Молотов снял пенсне. Протёр. Надел. Это заняло четыре секунды, и в эти четыре секунды, пока стёкла были не на лице, а в руке, он выглядел незащищённым — без привычного щита, без черноты оправы, с голыми глазами, серыми, усталыми. Потом пенсне вернулось на место, и Молотов снова стал Молотовым.

— Хорошо, товарищ Сталин. Копию — Черчиллю?

— Копию Черчиллю. До отправки ответа. Как договорились.

— Понял.

Молотов встал. Убрал текст в папку. Папку — под мышку.

У двери остановился. Не обернулся. Сказал в дверной проём:

— Он не блефовал. Циммерман передал нашему Новикову: это последнее предложение. Следующего не будет.

— Я знаю, — сказал Сталин. — Поэтому и отвечаем так.

Молотов вышел.

Сталин остался один, перед картой, на которой линия фронта шла от моря до моря. Через десять дней эта линия сдвинется. В какую сторону, на сколько километров, какой ценой — он знал приблизительно, по докладам Василевского, по расчётам Рокоссовского, по разведке Старикова. Приблизительно — потому что точно на войне не знает никто, и тот, кто говорит, что знает, врёт, и тот, кто верит вруну, проигрывает.

Глава 22

Канун

I

В ночь на четвёртое июля Сёмин не спал.

Не потому что не мог — мог; за две недели на передовой он научился засыпать в любом положении, в любое время, по команде и без команды, потому что сон на фронте — не удовольствие, а ресурс, и тратить его без нужды — глупость. Не спал, потому что Лопатин вечером сказал: «Не раздевайся. Подъём — в два.»

И больше ничего. Ни зачем, ни куда, ни что будет. Просто — в два. Сёмин понял. Все поняли. Тимохин проверил автомат, щёлкнув затвором дважды, и убрал в чехол. Касатонов протёр оптику фланелевой тряпочкой, которую носил в левом нагрудном кармане. Бережной перечитал письмо и убрал в карман, застегнув пуговицу. Васькин сидел на нарах и смотрел перед собой, и руки его, сложенные на коленях, были неподвижны.

— Васькин, — сказал Лопатин негромко.

— А?

— Ляг. Поспи.

— Не могу.

— Можешь. Закрой глаза и считай до ста. На сорока уснёшь.

Васькин лёг. Закрыл глаза. Дыхание его не выровнялось ни через десять минут, ни через двадцать, и Лопатин, лежавший через проход, слышал это и знал, что Васькин не спит, а лежит с закрытыми глазами и считает не до ста, а до утра. Лопатин не стал трогать его снова.

Сёмин лежал на нарах с открытыми глазами. Карабин — справа, у стены, магазин снаряжён, предохранитель на месте. Четыре запасных обоймы в подсумке. Две гранаты — в вещмешке, завёрнутые в портянку, чтобы не стукнули. Котелок, ложка, фляга с водой. Сухарь в кармане гимнастёрки. Всё, что нужно. Всё, что есть.

За стенами блиндажа, наверху, в траншее, было тихо. Обычная фронтовая ночь. Ничем не отличающаяся от предыдущей, и от той, что была неделю назад, и от той, когда Сёмин стоял в ячейке и смотрел на цаплю. Цапля улетела три дня назад. Может быть, почувствовала.

Бережной лежал на верхних нарах и молчал. Он дочитал письмо и убрал его в нагрудный карман, и глаза его были закрыты, но он не спал, потому что человек, который только что прочитал письмо из дома, не засыпает сразу — он ещё несколько минут находится в том месте, откуда письмо пришло, и возвращается медленно. Касатонов, на нижних нарах у входа, перебирал патроны, вынимая из подсумка по одному, осматривая, протирая тряпочкой и кладя обратно, и руки его двигались с той же точностью, с какой двигались, когда он наводил перекрестие на цель.

Лопатин замолчал. Лампа чадила — фитиль подгорел, и Бережной, не открывая глаз, потянулся и подкрутил колёсико. Огонёк осел, стал ровнее. Тени на потолке перестали дрожать.

II

В тридцати километрах северо-западнее, на краю поймы у Уллы, полковник Берёзов стоял по щиколотку в воде и считал.

Семьсот четырнадцать метров гати. Уложены. За три ночи, как приказал Конев: четыреста, шестьсот, семьсот четырнадцать. Последние сто четырнадцать метров — сейчас, в темноте, без фонарей, без голоса: только руки, только брёвна, только хлюпанье воды под сапогами, и шёпот сапёров, передававших фашины по цепочке. Конец гати упирался в камышовую гряду у самой воды, и от конца до уреза реки оставалось тридцать метров открытого берега — песок, ил, осока.

Берёзов посмотрел на часы. Светящиеся стрелки: час сорок. Через двадцать минут сапёры закончат. Через час — батальон на гати. Через час сорок — лодки на воде.

Рядом стоял капитан Дорохов, комбат первого батальона. Спичка во рту — из угла в угол: привычка, которая появлялась, когда он нервничал.

— Тихо, — сказал Берёзов.

— Тихо, — подтвердил Дорохов.

На том берегу — ничего. Ни огонька, ни выстрела, ни ракеты. Опорный пункт на высоте сто двенадцать молчал. Наблюдатель, если он есть, смотрит на основной участок, где Галицкий третью ночь подряд демонстрирует активность: моторы, возня, осветительные ракеты, несколько очередей по воде. Немцы привыкли. Немцы смотрят туда. Сюда — не смотрят.

Из темноты, снизу, от гати, шёл запах, которого днём не было: торф, прелый лист, железистая вода, и к этому примешивалось что-то тёплое, живое — лягушки, державшие паузу с вечера, снова начали, и хор их, ровный, бессмысленный, покрывал тот единственный звук, который мог выдать работу: глухой стук бревна о бревно, когда фашина ложилась на место.

Берёзов присел на корточки. Потрогал бревно гати, последнее, только что уложенное. Мокрое, скользкое, пахнущее смолой и болотной водой. Держит. Он встал, сделал три шага по гати — пружинит, но не проваливается. Вернулся.

— Дорохов.

— Здесь.

— Батальон на исходные. В два десять — на гать. Головной дозор — без оружия в чехлах, всё на руках, ничего не стучит. Лодки — в голове колонны, шесть пар. Тишина до воды. От воды — по обстановке.

— Есть.

Дорохов ушёл по тропе в лес, где ждал батальон. Берёзов остался у края гати. Один. В темноте, по щиколотку в тёплой болотной воде, и лягушки кричали вокруг, и перед ним — полтора километра камыша, и за камышом — река, и за рекой — берег, на который через два часа полезут его люди.

III

В Дорогобуже, в кабинете на втором этаже бывшей школы, Рокоссовский сидел за