Оттепель - Роман Смирнов

не менее суток. Авиация докладывает: колонна замечена на дороге Бобр — Толочин в одиннадцать сорок. Длина колонны — четыре километра. Состав: танки, самоходки, мотопехота на транспортёрах.

— Время подхода к Шклову?

— Завтра, ориентировочно к десяти — двенадцати часам. При воздействии нашей авиации — к четырнадцати — шестнадцати.

— Авиацию — на колонну. Немедленно. Всё, что есть на этом направлении: штурмовики, истребители-бомбардировщики. Задержать.

— Есть.

Стариков взял трубку прямой связи со штабом ВВС фронта.

Ночь прошла в докладах. Рокоссовский не спал — сидел у карты, пил чай, принимал доклады, отдавал приказы. Малинин заснул на двадцать минут в углу, на ящике, прислонившись спиной к стене, и проснулся от телефонного звонка, и продолжил работать так, как будто не засыпал.

К рассвету пятого июля картина была такой.

Правый фланг: продвижение четырнадцать километров. Нечаев с танковой бригадой вышел на дорогу Орша — Шклов, перерезал её и занял оборону фронтом на запад. Пехота подтягивалась. Потери за сутки — точных цифр нет, связь с дивизией работала через посыльных, предварительно — тяжёлые.

Левый фланг: продвижение девять километров. Двадцать девятая мотострелковая, переправившись во второй половине дня, ускорила продвижение, но к ночи упёрлась в промежуточный оборонительный рубеж, которого разведка не засекла. Рубеж — траншея, минное поле, два пулемётных гнезда. Ночью обошли слева, к утру — прорвали. Потери — около четырёхсот убитых, шестьсот с лишним раненых.

Между флангами оставалось тринадцать километров. Замкнуть — к исходу дня, если темп сохранится. Но темп сохраниться не мог, потому что люди, шедшие в бою вторые сутки, устали, а свежих резервов на этом направлении не было.

И девятнадцатая танковая была на марше.

В семь утра Рокоссовский получил доклад авиации: колонна девятнадцатой танковой подверглась ударам штурмовиков трижды за ночь. Уничтожено до двенадцати единиц техники. Колонна рассредоточилась, ушла с основной дороги на просёлки. Скорость движения упала. Ориентировочное время подхода к Шклову — не ранее восемнадцати часов пятого июля.

Восемнадцать часов. Одиннадцать часов от сейчас. В тринадцати километрах друг от друга стояли два его фланга, и за тринадцать километров — одиннадцать часов. Меньше полутора километров в час. Возможно. Если не будет нового рубежа. Если не кончатся снаряды. Если пехота, которая не спала двое суток, найдёт в себе силы на ещё один рывок.

Рокоссовский снял трубку.

— Нечаев.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Нечаев. У вас танки, у левого фланга — ноги. Я не могу ждать, пока ноги дойдут. Снимите половину бригады с дороги и разверните на юг, навстречу левому флангу. Идите сами. Пехота на броне. Тринадцать километров, и где-нибудь посередине вы встретите двадцать девятую. Когда встретите — кольцо замкнуто. Вам ясно?

— Ясно, товарищ командующий. Выполняю.

— Малинин, — сказал Рокоссовский, положив трубку.

Малинин уже стоял рядом.

— Если снимем половину танков с дороги — заслон на пути девятнадцатой танковой ослабнет вдвое. Одиннадцать машин против танковой дивизии.

— Я знаю, — сказал Рокоссовский. — Одиннадцать машин на подготовленных позициях, с пехотой и артиллерией, по дороге, где немецкие танки идут колонной, не развёрнутым строем. На два-три часа удержат. Этого хватит.

— А если девятнадцатая придёт раньше, чем ожидаем?

— Тогда не удержат. И кольцо разомкнётся. Но если я не пошлю Нечаева на юг — кольцо не замкнётся вообще. Между «разомкнётся» и «не замкнётся» я выбираю первое. Потому что кольцо, которое было хотя бы шесть часов, — это шесть часов, в которые немцы не могли ни подвезти, ни отвезти. Это тысяча пленных. А кольцо, которого не было, — это ноль.

Малинин кивнул. Не потому что согласился — потому что решение было принято, и спорить с принятым решением было не его работой.

— Нечаев. Быстро, — повторил Рокоссовский, хотя Нечаев уже не слышал.

Он положил трубку. Посмотрел на Малинина.

— Теперь считаем. Нечаев — шесть-семь километров на юг. На броне, по просёлкам, через немецкий тыл — три-четыре часа. Двадцать девятая — шесть-семь километров навстречу, пешком, через оборону — пять-шесть часов. Встреча — к тринадцати-пятнадцати часам. Девятнадцатая танковая у Шклова — к восемнадцати. Запас — три-пять часов.

— Если всё пойдёт по расчёту, — сказал Малинин.

— Если пойдёт, — согласился Рокоссовский. — А если нет — будем исправлять на ходу. Как обычно.

Он сел. Допил чай. Холодный. Поставил стакан на край стола, рядом с карандашом.

Днём приходили доклады. Нечаев — на марше, продвигается. Двадцать девятая — на марше, медленнее. Левый фланг — бой в глубине, продвижение по два километра в час. Правый — удерживает дорогу, огонь с запада усилился, немцы подтянули артиллерию. Центр выступа — сто шестьдесят седьмая начала отход к Копыси, замечены колонны на дороге, авиация обработала.

В четырнадцать двадцать — посыльный от Нечаева. Записка на обрывке упаковки от снаряда: «Вышел к Шклову с юга. Встретил головной дозор 29-й мсбр. Кольцо замкнуто. Дорога перекрыта. Жду приказ.»

Малинин нанёс на карту точку. Красную. В кружке. Шклов.

Рокоссовский посмотрел на часы. Тридцать второй час с начала переправы. По плану — тридцатый. Опоздание — два часа. Девятнадцатая танковая — к восемнадцати. Запас — меньше четырёх часов.

— Держать, — сказал он. — Нечаеву: закрепиться и держать. Пехоту — в окопы. Танки — в капониры. Противотанковую — на дорогу. Ждать.

К вечеру кольцо стояло. В кольце — остатки двести четырнадцатой, не успевшей отойти по дороге через Копысь, и часть сто девяносто седьмой, задержавшаяся с эвакуацией раненых. Сто шестьдесят седьмая — ушла, Нойман вывел колонну южным обходом ещё до замыкания.

В двадцать два ноль-ноль с внутреннего кольца пришёл доклад: обрывочный, по рации, сквозь помехи. Комбат стрелкового батальона, стоявшего на юго-западном участке кольца, докладывал, что двести четырнадцатая собралась ударной группой — до полка пехоты с самоходками — и бьёт по его позициям. Бьёт в стык между его батальоном и соседним, там, где траншея была неглубокая и минного поля не было, потому что кольцо замкнулось несколько часов назад и за несколько часов оборону по всему периметру поставить невозможно.

— Потери? — спросил Рокоссовский.

Треск. Пауза. Потом голос, едва слышный:

— Большие. Стык не удержим. Прошу разрешения на отход к дороге.

Рокоссовский молчал три секунды. Три секунды, в которые решалось, будет ли кольцо — кольцом или подковой.

— Разрешаю. Отход к дороге, закрепиться. Пропусти — не гонись. Людей беречь.

Комбат не ответил. Связь оборвалась. Рокоссовский положил трубку и посмотрел на Малинина, и оба знали, что через час-два двести четырнадцатая прорвёт стык и уйдёт через болото на юго-запад, и те, кто останется в кольце, — останутся, а те, кто уйдёт, — уйдут, и кольцо станет подковой, и подкова — это не победа, но и