Оттепель - Роман Смирнов

На столе — телефон, карта, стакан чая, карандаш. Карта — та же, что была в марте, в мае, в июне, но с новыми отметками, нанесёнными за последние три дня: позиции артиллерии, маршруты выдвижения, исходные районы, рубежи атаки. Карандашные линии, каждая из которых означала батальон, полк, дивизию, каждая — людей, технику, снаряды, судьбы.

Стариков позвонил в полночь: агент в Бобре подтвердил — девятнадцатая танковая на месте, штаб в здании школы на окраине, танки в капонирах вдоль дороги на Борисов. Расстояние до линии фронта — восемьдесят два километра. Время подхода при марше по шоссе — сутки. При воздействии авиацией — до полутора суток.

Рокоссовский взял стакан. Чай остыл. Отпил всё равно.

Полтора суток. Замыкание по плану — на тридцатом часу. Запас — шесть часов. Если всё пойдёт по плану. Если.

На войне по плану не идёт ничего. Рокоссовский это знал с сорок первого, когда его планы рассыпались в первые часы, и с зимы, когда планы работали, но не так, как ожидалось, — медленнее, грязнее, с потерями, которых расчёт не предусматривал. План — это карандашная линия на бумаге. Бой — это грязь, кровь, крик, дым, и карандашная линия в бою значит столько же, сколько расписание поездов во время землетрясения: ничего, кроме направления.

Но направление — это уже много.

Рокоссовский допил чай. Поставил стакан. Посмотрел на часы: час пятьдесят. Через четыре часа десять минут — артподготовка. Через четыре часа сорок минут — первые лодки на воде.

Он снял трубку телефона.

— Дежурный. Связь с командирами дивизий — проверить. Доложить готовность к двум тридцати.

— Есть.

Положил трубку. Сел ровнее. Руки на столе, по обе стороны карты. Ждал.

IV

На берегу Днепра, у Запорожья, генерал-лейтенант Кирпонос стоял в капонире наблюдательного пункта и слушал реку.

Стереотруба стояла на месте, и Кирпонос по привычке прижался к ней, хотя видеть было нечего — темнота была полная. Луны не было, небо затянуто облаками, которые он заказал у синоптиков: попросил прогноз на первую безлунную ночь в начале июля, и синоптики дали четвёртое, и он назначил четвёртое, и облака пришли, как обещали. Но Днепр слышен был отчётливо — не ровный плеск равнинной реки, а другой, рваный, с гулом, с ударами воды о камень, потому что здесь, у Запорожья, были пороги, и пороги в темноте звучали как далёкий непрекращающийся гром.

Рядом стоял полковник Галкин, начальник инженерных войск фронта, с полевым телефоном, прижатым к уху. От камня капонира тянуло холодом, ночным, речным, и в этом холоде был запах, которого не было на Двине у Берёзова: запах мокрого гранита, древний, тяжёлый.

— Галкин.

— Понтонёры на исходных, товарищ командующий. Лодки в воде. Передовой отряд ждёт сигнала.

— Сколько в передовом.

— Двести десять. Три роты, усиленные. Пулемёты, миномёты, сапёрная группа с зарядами.

— Время по графику?

— Артподготовка — шесть ноль-ноль. Переправа передового отряда — шесть десять. Понтонный мост — начало наводки через час после захвата плацдарма. Готовность моста — четыре часа.

— Хорошо. Ждём.

Кирпонос отступил от стереотрубы. Сел на ящик из-под снарядов, стоявший в углу капонира. Закрыл глаза. Не чтобы спать — чтобы не смотреть на часы. Потому что, когда смотришь на часы, время идёт медленнее, и четыре часа превращаются в восемь, а когда не смотришь — время идёт как идёт, и четыре часа остаются четырьмя часами, и это — всё, что у него есть.

V

В два часа ночи Лопатин тронул Сёмина за плечо.

— Подъём.

Сёмин открыл глаза. Не спал, но глаза были закрыты, и прикосновение Лопатина вернуло его из того полусна, в котором он провёл последние два часа, — не сна и не бодрствования, а чего-то среднего, в чём тело отдыхает, а голова нет.

— Подъём, — повторил Лопатин и пошёл дальше, трогая за плечо каждого. Тимохин. Касатонов. Бережной. Васькин.

Васькин сел на нарах. Он не спал — Сёмин это знал, потому что слышал его дыхание всю ночь, неровное, с паузами, какое бывает у людей, которые лежат в темноте и боятся.

— Лопатин.

— Чего.

— Это… оно?

— Оно. Бери оружие, выходи.

Они вышли из блиндажа в траншею. Ночь была тёплая, безлунная, с запахом реки и с тем особенным предутренним холодком, который ложится на дно траншеи, как вода, и холодит ноги, но не поднимается выше пояса. Траншея была полна людей — вся рота, сто шестнадцать человек, стояла и сидела вдоль бруствера, и в темноте были видны только силуэты и огоньки папирос, которые через минуту потушили, потому что Краснов прошёл по траншее и сказал одно слово: «Тушите.»

Сёмин стоял у бруствера, с карабином в руках, и смотрел в темноту. Река была невидима. Тот берег — невидим. Всё невидимо, кроме звёзд, которые проглядывали в разрывы облаков, и кроме дыхания ста шестнадцати человек, стоявших рядом и ждавших.

В четыре часа тишину не нарушили. В пять — тоже. В пять тридцать кто-то из темноты, от штаба батальона, принёс термос с чаем, и чай разлили по кружкам, и пили стоя, молча, и чай был горячий и сладкий, и никто ничего не говорил.

В пять пятьдесят Краснов прошёл по траншее снова.

— Приготовиться.

Сёмин поставил кружку на бруствер. Взял карабин. Снял предохранитель. Проверил обойму. Всё на месте. Рядом Тимохин делал то же самое — автомат, затвор, предохранитель. Касатонов — винтовка, прицел, тряпочка в карман. Бережной — автомат. Васькин — трёхлинейка, и руки его, державшие винтовку, тряслись, и он это знал, и ничего с этим поделать не мог.

Глава 23

Выступ

Артподготовка длилась сорок минут.

Рокоссовский слушал её с КП — не из кабинета в Дорогобуже, а с полевого командного пункта, развёрнутого за двое суток до начала в четырёх километрах от берега, в овраге, перекрытом брёвнами и засыпанном землёй. КП — это два стола, шесть телефонов, рация, карта на стене и восемь человек: Рокоссовский, начальник штаба генерал-майор Малинин, начальник артиллерии полковник Казаков, начальник связи, два оперативных дежурных и два шифровальщика. Все сидели или стояли, и в овраге было тесно, и пахло землёй, табаком и потом, и от каждого артиллерийского залпа, хотя батареи стояли в трёх километрах, земля над головой вздрагивала, и с потолка сыпалась пыль, и один из шифровальщиков каждый раз вжимал голову в плечи, а второй — нет, потому что второй был на фронте с сентября и привык.

Сорок минут. Двести шестнадцать орудий и миномётов, от стодвадцатидвухмиллиметровых гаубиц до батальонных миномётов. Рокоссовский считал