Чужое тело - Garickson

железным шилом и пропитанной дёгтем бечевой. Пальцы его — в ссадинах и окалине — двигались быстро, но сырая кожа сопротивлялась, соскальзывая с ржавых стежков.

Я остановился в трёх шагах.

Мой разум мгновенно оценил поломку — и дело было не в природном чутье, а в старой академической привычке. В университете я писал курсовую по истории мануфактурного дела: гравюры и чертежи мехов, прессов и водяных колёс я разбирал десятками. Меха пятнадцатого века читались для меня так же просто, как учебная схема из старого трактата.

Старый кузнец пытался заставить парня просто заштопать рваный шов по старому месту. Это было глупостью. Ослабленная кожа на изгибе всё равно лопнет через сотню качков — рычаг подачи давал слишком высокое давление на разрыв.

Нужно было не просто сшивать — нужно было наложить накладку из сыромятной кожи внахлёст и укрепить край деревянной прижимной планкой на клёпках.

— Не удержит, — тихо проговорил я.

Старый кузнец резко развернулся. Его налитые кровью глаза уставились на меня со свирепым изумлением:

— Чего-о?!

Подмастерье тоже замер с шилом в руке и поднял голову.

Я шагнул ближе, абсолютно не боясь гнева старого мастера.

— Если зашивать по старому шву — кожа лопнет на десятом качке, — ровно произнёс я, указывая носком сапога на место изгиба. — Давление воздуха бьёт именно в этот угол.

Старый кузнец оскалил редкие жёлтые зубы:

— Ты бы, барчук, шёл к своему попу латынь читать! Учить он меня вздумал, сопляк! Я тридцать лет у этого горна пашу!

Но подмастерье — парень с широкими плечами и цепким взглядом — смотрел не на мастера. Он смотрел на разорванный край кожи. И в его зелёных глазах мгновенно вспыхнуло понимание.

— Он прав, дядько Михель, — тихо проговорил парень тёмным, глуховатым басом. — Прошлый раз в этом же месте лопнуло. Если планку деревянную поверх не набить — нить вырежет кожу за полчаса.

Кузнец замер, переводя свирепый взгляд с парня на меня.

— Какую ещё планку?! Где я вам сейчас сухую планку возьму?!

Я посмотрел на поленницу у стены:

— У вас вон обрезки ясеня лежат. Сделайте две тонкие рейки, пробейте четыре сквозных отверстия и зажмите швы клёпками. Воздух перестанет стравливать, а нагрузку возьмёт дерево, а не нить.

Подмастерье поднялся с колен. На фоне меня он казался настоящей гигантской тушей, хотя был старше всего года на два.

Он подскочил к поленнице, выудил подходящую ясеневую рейку, прикинул её к разрыву мехов и посмотрел на меня с нескрываемым, глубоким уважением:

— Точно встанет. Дядько Михель, давайте дранку! Я за пять минут проклепаю!

Старый кузнец лишь сплюнул в грязь под ноги, проворчал что-то про «умников, начитавшихся книжек», но отступил.

Парень работал молниеносно.

Я стоял рядом и наблюдал за его движениями. У этого юноши имелся редчайший природный дар: он чувствовал металл и дерево на физиологическом уровне. Каждое движение его широких ладоней обладало абсолютной, выверенной точностью. Без суеты, без паразитных усилий.

За десять минут рейки были пригнаны, пробиты и зафиксированы тяжёлыми медными клёпками.

Подмастерье налёг на рычаг мехов.

Хр-р-р… Пых!

Огромная кожаная туша раздулась, заполнившись воздухом. Ни единого свиста! Струя воздуха из медного сопла с гулом ударила в горн, раздувая тлеющие угли до ослепительного, белого каления.

Старый кузнец подошёл, проверил шов рукой, буркнул что-то неопределённое и ушёл в глубину кузницы — ковать свои гвозди.

А подмастерье повернулся ко мне.

Он вытер смуглое, покрытое сажей лицо тыльной стороной грязного рукава и протянул мне свою огромную, огрубевшую ладонь:

— Куно.

Я сжал его пальцы. Хватка у парня была стальной, но он осторожно сбавил силу, помня, кто перед ним стоит.

— Марк, — ответил я.

— Я знаю, кто ты, — Куно едва заметно улыбнулся углами губ. — Барчук, который не орёт на слуг и умеет думать головой. Спасибо за подмогу. Без планки мы бы до вечера промаялись.

— Пожалуйста, Куно. У тебя отличные руки.

Парень слегка смутился от искренней похвалы, но тут же серьёзно проговорил:

— Если что по железу надо будет перековать или починить — приноси. Я сделаю. В лучшем виде.

Я зафиксировал это обещание.

Первый реальный союзник из простого сословия был найден. Без денег, без угроз, исключительно на основе взаимного уважения к мастерству.

8

В оружейную я пришёл в идеальном расположении духа.

Даже тяжёлый дубовый брус, который Каллиган велел мне забрать во вчерашний день, сегодня казался на пару сотен граммов легче.

Когда я шагнул в полумрак помещения, Винсент и двое других парней уже выстроились у стены.

Рыжий оглядел меня своим привычным цепким взглядом. Он явно ждал, что я появлюсь избитым, сломленным или буду демонстративно избегать спарринга.

Но я встал в строй спокойно. Выпрямил спину. И ровно посмотрел ему прямо в глаза.

На моей груди под льняной рубахой тихо покоилось серебряное кольцо Ротернов. В щели за кроватью лежало письмо матери. А на нижнем дворе у меня появился свой человек у кузнечного горна.

Каллиган прошёл вдоль строя, остановился передо мной и указал подбородком на тяжёлый дубовый брус в моих руках:

— Готов, барчук?

Я подкинул дубовый комель на ладони, поудобнее перехватывая рукоять:

— Готов, мастер Каллиган. Начинаем.

Капитан едва заметно хмыкнул, и в его единственном зрячем глазу впервые за все эти недели проскользнула острая, сухая искра уважения.

— В пары! — рявкнул он на всю оружейную. — Винсент, Марк — в центр!

Я шагнул на глиняный пятачок.

Винсент вышел навстречу, всматриваясь в моё лицо с нарастающим недоумением. В моих глазах больше не было детского испуга. Там застыл сухой, расчётливый и абсолютный покой человека, который точно знает, ради чего он принимает эти удары.

Игра только начиналась. И уступать в ней я больше не собирался.

Глава 8

# Глава 8. Грамматика повиновения

1

Утром город пах мокрой золой, речным илом и прелой, кислой капустой.

Я шёл по разбитому мощению главной улицы Штадт-Дерстена, придерживая тяжёлый суконный плащ у самого горла. Сырой, колючий ветер тянул с наволока, неся с собой ледяную морось. Снежная крупа под сапогами уже не скрипела, а окончательно расползалась грязно-серой, чавкающей кашей между обкатанными валунами.

Каждый шаг давался с трудом. Левое бедро всё ещё горело и