Боевой 1918 год. Длинные вёрсты. Комбриг - Владислав Николаевич Конюшевский

возьми на всякий случай. И… ты грамотный? – Собеседник кивнул, даже как-то обиженно. – Ну, извини. Вот тебе бумага, по ней в штабе пайку должны выдать, на отряд Чура. Но я бы особо не рассчитывал. По-моему, у них там шаром покати, и кроме крупы ни фига нет. Поэтому и деньги дал. У торговцев что-нибудь приобрести.

Демид кивнул, и я обратился к нашему единственному ефрейтору, Поликарпу Окуневу:

– Пойдете вместе. Так… на всякий случай.

А когда добытчики удалились, я, глядя на студента, ухмыльнулся. Видно, было что-то в моей лучезарной улыбке, так как Бурцев задергался и, кажется, решился сбежать. Но поймав его за воротник, обратился к усачу:

– А тебе, Федя, самое ответственное задание. Вот видишь, молодой, необученный, – встряхнув Серегу, зримо обозначил предмет разговора. – Его необходимо привести «к нормальному бою». Недели за две-три. Захочет убежать, что же… держать не будем. Но если он с нами останется, то надо из него сделать человека.

Студент, весь в дурных предчувствиях, возопил:

– Товарищ Чур, вы что? Не надо из меня никого делать! Я и так человек!

Я лишь ладонью повел, показывая безнадежность пациента. Но Федор ободряюще улыбнулся и, принимая поникший груз, сипло произнес:

– Нешта… и не таких в чуйства приводили. Сделаем!

– Да, Федь, ты еще учти, что он тонкий интеллигент. Студент-юрист. Романтик-революционер. Это значит, такие завихрения в башке, что я его только чудом не удавил. Так что целиком полагаюсь на твой опыт… – и переведя взгляд на Бурцева, серьезным тоном добавил: – А ты, Сергей, понял? Ты сам захотел остаться со мной. Поэтому Потапова слушаться во всем! Единственная жалоба с его стороны – и полетишь к маме из нашего отряда. Ну, или куда захочешь, туда и полетишь! Но без нас. Сейчас времена такие, что придурь просто опасна для жизни. А ты этого не понял, даже когда нас на расстрел везли…

В общем, толкнув руководящую и направляющую речь, оставил подчинённых, а сам двинул обратно к Лапину, решать нерешенные дела.

* * *

Поезд катил настолько неторопливо, что казалось, будто побеги я рядом, то точно обгоню состав. Но лучше пускай плохо и медленно ехать, чем быстро бежать. Тем более что ехали мы вовсе даже неплохо. Да, вагоны – битком. Да, еле тянемся. Но ведь едем же? И пусть нас набилось в одно… э-э-э… как бы это назвать? Ну, пусть будет купе, девять человек. Но зато все свои. Я, пятеро моих людей, комиссар да двое не примкнувших дембелей. Так что – едем.

Плюс вокруг было много интересного. И пыхающий паром паровоз, от которого даже через закрытое окно довольно сильно воняло гарью. И сам вагон, с компоновкой типа наших плацкартных, но короче. Зато с тремя парами колес. То есть две пары по краям и одна посередине вагона. Выглядело это очень необычно. Внутри все деревянное, с вкраплениями латунных деталей. Паропанк, мля…

Панк потому что грязновато. В саже всё. Не то чтобы густо (видно, что протирали), но в саже. Самая занюханная электричка современности – это образец чистоты. Ну и пассажиры добавлению грязи активно способствуют. То есть плюнуть на пол или уронить и не подобрать мусор, это вообще в порядке вещей. Самое же смешное, что все постоянно что-то ели. Я-то думал, будет как в фильмах – народ сидит, вцепившись в чемоданы с узлами, и настороженно зыркает по сторонам. А туда-сюда по вагону ходят патрули и редкие вкрапления налетчиков. Фиг там. Люди, невзирая на пол, возраст и социальное положение, едят, общаются, спорят. В конце вагона даже гармошка пиликает. Проверяющих еще не видел. Бандитов тоже. Радует, что в вагоне курить не дают, а то бы точно задохнулись. Все культурно ходят в тамбур. Воздух, правда, от этого лучше не становится. Ну так столько народа набилось. И окно не откроешь – тут же дыма от паровоза нанесет. Да и выстудит все.

В конце концов, поерзав на жесткой лавке, я привалился к плечу соседа и начал прикемаривать, попутно обдумывая вчерашний разговор с Лапиным. Вечером мы активно общались, а когда возникла пауза, он меня подколоть, что ли, решил, спросив:

– Чего такой задумчивый стал? Заботы гложут?

Ну я, тоже в шутку, ответил:

– Забота наша такая, забота наша простая, жила бы…

И тут вдруг выпучивший глаза Кузьма подхватил:

– Жила бы страна родная, и нету других забот! И снег, и ветер, и звезд ночной полет. Меня мое сердце в тревожную даль зовет.

Тут уж я охренел, потому что считал, что эта песня годов семидесятых. Ну, максимум шестидесятых. Но никак не времен революции![5] Хотя, если ее сейчас поют, то, наверное, просто ошибаюсь.

А Михалыч, закончив солировать, принялся тыкать в меня пальцем, говоря:

– Вот! Вот! Я так и знал! Знал, что ты наш товарищ! Когда еще в степи с тобой разговаривал. Я тебя подначивал, а ты ведь все аргументы именно нашей фракции приводил! И про построение социализма в отдельно взятой стране! И про невозможность на теперешний момент мировой революции! Да и про другое тоже! А теперь еще и песня о людях будущей России!

– Стопэ, стопэ! Ты чего так перевозбудился?

– Так это же наша песня! Жилинцев! Еще с пятнадцатого года!

Тут я вообще перестал что-либо понимать:

– Погоди. Ты же говорил, что состоишь в РКП(б)? При чем здесь какой-то Жилинов… или Жилин? Там же, невзирая на коллегиальное правление, Ленин в авторитете?

Комиссар кивнул:

– Правильно! Товарищ Ленин. А товарищ Жилин является ближайшим соратником Владимира Ильича и входит в политбюро ЦК РКП(б)! Ну а мы входим в его группу. И я тебя, когда в первый раз услышал, то очень удивился. Вначале даже не озвученным мыслям, а словам и построению фраз. Такие обороты в первый раз услыхал от товарища Жилина. Ну а потом уже и мы их подхватили…

Почесав затылок, озвучил сомнения:

– Что-то не помню я никакого Жилина.

– Как ты его можешь помнить, если память потерял? А товарищ Жилин, он же Иван Николаевич Березин, это известный революционер. В партии с четырнадцатого года. Организовывал забастовки и стачки. Вел пропагандистскую работу. Писал статьи в «Правде». Занимался обеспечением подпольных типографий. Участвовал в освобождении наших товарищей с каторги. Да что там говорить – именно он убедил Владимира Ильича о необходимости начала сентябрьского переворота![6] Товарищ Ленин сильно сомневался в успехе, а Иван Николаевич тогда прямо сказал, что «вчера было рано, а завтра будет поздно»!

Странно, но я действительно не слышал ни о никаких Жилиных в большевистской