Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

сначала друг друга, а затем и всю страну. Памятники инженерам, ученым, изобретателям, врачам и прочим выдающимся мастерам своего дела приходили в упадок в развернувшуюся эпоху новых войн, вначале гражданских, а затем и международных, войн, в которых надеялся победить тот, кто первым овладеет ядерным оружием, – тут уже все признавали заслугу покойного диктатора: созданная им школа физиков была одной из самых мощных в мире.

Хотя самые непримиримые все-таки утверждали, что и она была создана не благодаря, а вопреки ему.

Недорезанные павианы все-таки сумели одолеть северного орла хотя бы после его смерти.

– Недорубил, стало быть, Карлуха, – рокотнул Глеб после приличествующей паузы и рявкнул на замолчавшего докладчика, надменно взирающего поверх наших голов: – И как же нам одолеть павианов? Рассказывать! Как одолеть павианов?!

– Я вам уже подал гениальную идею, а вам нужно разжевать и в рот положить, – презрительно ответил пророк из колышущихся седин. – Сами-то вы хоть что-то можете сделать?

– Расскажите для гостя, он еще этого не знает. Для гостя! Поведайте!

– В последние десятилетия генетика открыла горизонтальный перенос. Вирусы способны переносить человеку генетический материал животных или даже растений. И оказалось, что у людей с психологией павианов действительно имеется ген павианьей агрессивности. Ген этот рецессивный, подавленный. Он всплывает, только когда он имеется в скрытой форме и у отца, и у матери, тогда четверть их потомства окажется открытыми павианами. Распознать заранее всех носителей рецессивных генов невозможно, но можно разработать болезнетворный вирус, который будет убивать только носителей павианьего гена. Это должен быть маломутирующий крупный ДНК-вирус. Потому что мелкие РНК-вирусы быстро и бесконтрольно мутируют, придать им постоянную специфику для стабильной тропности к носителю какого-либо гена почти невозможно. А передача заболевания должна быть воздушно-капельной, иначе широкого поражения не будет. Этот вирус и очистит мир от павианов. Так что задача ясна, за работу, товарищи!

Пророк снова замолчал. Еще более презрительно, сказал бы я, если бы высшая степень презрения уже не была достигнута.

– Ну? Что скажешь? – скрипнув стулом, повернулся ко мне Глеб. – Не смущайся, ему на нас плевать.

– Что тут сказать… По-моему, это бред, – вполголоса ответил я, косясь на отрешившегося от мира Сааринена: он уже и пепельницу положил на тумбочку – сеанс окончен.

– Это не бред, это – миф. А когда мы победим, он сделается историческим фактом.

Карельский герой

Заглянула встревоженная Ойли.

– Клеээп, теппяа спраасифаюут полисеэйские.

– Чего им надо?

– Наас пассиеэнт Сааволайнен не приеэхал томоой.

– Ну а мы тут при чем? Мы его выписали два дня назад. Да у него и не было ничего серьезного, воспаление мнительности.

– Таа. А он томоой не приеэххал. И его массиина на стояанке стоиит.

– Так пусть они его и ищут, им за это платят.

– Фоот оннии и иссют. Кофоряат, то у фаас пафиааны пеэккают, то люутти пропаттаают.

– Они павианов нам, что ли, шьют? Он сбежал из какого-то зоопарка, а мы виноваты.

– А может, павианы от наших разговоров начали самозарождаться? – заинтересовался я.

– От полицейской дури начали самозарождаться, – отмахнулся Глеб. – Неподалеку от нас павиан покусал какую-то бабу, так они к нам тоже приходили. Интересовались, не лечился ли он у нас.

Глеб подчеркнуто неторопливо и в явном раздражении начал подниматься со стула, а Сааринен так же неторопливо, но торжественно принялся укладываться на кровать. Мое пребывание в боксике сделалось явно неуместным, и я последовал за Глебом, предварительно простившись. Сааринен, разумеется, не ответил – у него было дело поважнее: он распушивал по подушке свои невесомые седины.

Делать мне было совершенно нечего, а полиция – это все-таки было развлечение. Я влачился за Глебом на приличном расстоянии, чтобы не слышать, что говорит ему Ойли, я уже замечал, что у них есть какие-то секретные делишки: о чем-то переговариваются вполголоса такими намеками, что ничего не поймешь, а если заметят, что ты их слышишь, сразу же умолкают. Вот и сейчас я видел только, что Ойли становится все более взволнованной, а Глеб все более и более ленивым.

В вестибюле его ждали два статных блондина в очень красивой форме цвета морского ненастья. Они начали о чем-то очень вежливо расспрашивать Глеба, Глеб в ответ гудел что-то явно нелюбезное, а Ойли обеспокоенно переводила взгляд то на них, то на него, видимо опасаясь, как бы Глеб их не рассердил. Один из полицейских заметил, что я на них смотрю, и вопросительно вскинул мужественный подбородок – чего, мол, надо? – и я побрел прочь.

Тут мне пришла в голову нелепая мысль: вдруг Сааринен, раз уж он такой ясновидящий, что-нибудь подскажет насчет пропавшего Саволайнена? – и я снова потащился в отделение безмолвных.

День чудес продолжался: на кровати Сааринена лежала кроткая бабуся-колхозница. Я иногда видел ее в столовой, всегда одну, и дивился, до чего у нее нашенский сельский вид.

– Извините, – приложил я руку к сердцу, – экскьюз ми!

И она очень по-доброму ответила:

– Ничего-ничего, пожалуйста.

Батюшки, так она умеет говорить, да еще и по-русски. Почему же она в отделении немых?

Но не спросишь же такое. А она даже привстала:

– Проходить, проходить, вы чаго-т хотели?

Она была так расположена к разговору, что я посовестился признаться: ошибся, дескать, дверью. Пришлось спросить:

– Вы из России?

Она, видно, так намолчалась, что выложила сразу все. Она из Карелии, была замужем за финном, детей нет, муж умер, финского не знает, приходится целыми днями молчать…

– А что сделашь!

– Так ваш главный врач, мой друг Глеб, и Ойли говорят по-русски. Вы их знаете?

Я хотел составить ей протекцию, но она вдруг испуганно смолкла, откинулась на подушку и зажмурилась. «Что с вами, вам плохо?» – пытался достучаться до нее я, но она каменно молчала. И до меня наконец дошло, что она только притворяется немой, и теперь боится, как бы я ее не выдал.

– Не беспокойтесь, я никому не скажу. До свидания, – произнес я как можно более проникновенно, но зажмуренные веки не дрогнули.

Глеб в своей башне что-то сосредоточенно высматривал в компе.

– Ну, что полицейские?

– Шарили, шарили, не нашли, сами заплакали и пошли.

– А ты знаешь русскую старушку, соседку Сааринена?

– Я был бы плохой помо, если бы не знал. Я даже знаю, что у нее речь давно восстановилась, а она это скрывает. А я делаю вид, что не знаю. Пусть поживет, она же одинокая, как солдатский хер. Муж ее в молодости получил червонец за коллаборационизм, кем-то работал при финнах. Потом стал считаться жертвой тоталитаризма. Хотя он, как и все мы, был жертвой павианизма, теперь ты тоже это знаешь.

– Знаю, а что сделашь?

У меня