Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Даже прогулка по морозцу не отогнала от меня этих стиснутых век. Хотя я наконец-то вспомнил, что снег может и скрипеть, а не только чавкать.

Лишь Баратынский их наконец от меня заслонил, эти старческие веки: у Ойли была очень неплохая русская библиотека. Сентиментальная флейта любовной финской драмы внезапно завершилась ударом медных тарелок: «Ты покорился, край гранитный, России мочь изведал ты и не столкнешь ее пяты, хоть дышишь к ней враждою скрытной! Срок плена вечного настал, но слава падшему народу! Бесстрашно он оборонял угрюмых скал своих свободу».

Ошиблись, Евгений Абрамович, нет ничего вечного под луной, ни плена, ни свободы. С той поправкой, что свободы не бывает ни под луной, ни под солнцем, свобода в одном означает несвободу в другом. Вот даже и здесь я не свободен от Мусти – он с чего-то разлаялся в прихожей перед дверью, может, рысь учуял, они здесь оставляют следы.

Правда, по ночам. Видеокамеры их иногда фиксируют.

Мусти изрядно мне надоел, но, похоже, укрепил мои нервы – я больше не подпрыгиваю от его внезапного гавканья. Тем более что оно отгоняет призрак принцессы, а я, как это ни подло, все-таки устал бесконечно струить слезы.

Зато я подпрыгнул на полметра от внезапного дребезжания стекла: кто-то чем-то твердым колотил в окно с огорода (по детской привычке пространство под окном представлялось мне огородом, хотя там располагался только гигантский веник: кто-то очищал лес от березовой поросли да так всю трехметровую кипу здесь и оставил). Я бросился к окну и… мне показалось, что я сошел с ума: за морозным стеклом таращил глаза из развевающейся седой гривы… ПАВИАН!

Но это оказался всего лишь Сааринен! Стучал своей карельской пепельницей.

Почему не в дверь?.. Ах, у нас же не работает звонок!

Я помахал ему, чтобы он шел к двери, и, пока я возился с замком, он уже стоял на бетонной приступочке, которую Ойли каждый день поливала кипятком из кастрюли, чтобы растопить нарастающий лед и этим приблизить весну. Сааринен величаво ждал на морозе в своей голубой шелковой пижаме совершенно босой. Я втащил его внутрь, стараясь это сделать предельно почтительно. Потом провел его в гостиную на ковер (все это время Мусти бешено нас облаивал, оставляя гостя абсолютно безразличным), усадил на диван и принялся растирать ему мокрые красные ноги самым жестким полотенцем, какое нашлось в ванной. Пророк принимал это как должное.

Я предложил ему шерстяные носки – он их проигнорировал. Но натянуть их на себя позволил. Зато халат надменно отверг.

А потом поднялся, расправил подмокшие седины, расчесал пальцами отсыревшую бородищу и приложил пепельницу к уху.

И – о чудо! – Мусти замолчал.

И – еще одно чудо! – заговорил Сааринен.

Или это уже был Вяйнямёйнен?

– Ты достоин это выслушать! – величаво провозгласил он. – Потому что в тебе нет ничего павианьего, ты сможешь донести эту весть для постчеловечества. Кое-что мне поведал Урхо Торикка…

Надеюсь, я правильно расслышал это незнакомое имя.

– …но карельские березы его поправили. Это они мне открыли, что у Европы был еще один, всеми забытый, спаситель. Романтический финский мальчишка. Гордись – ты последний, кто еще слышит его голос.

Третьему чуду я уже не удивился – Вяйнямёйнен заговорил юным ломающимся баском:

– Мне уже семнадцать – и ничего не сделано для бессмертия! А герои Рунеберга в мои годы уже творили подвиги во имя Родины-матери, многострадальной, как всякая мать. Жизнь – ничто в сравнении с любовью, а любовь – ничто перед славной смертью! Родина тебя, герой, оплачет! И мне стыдно, что я думаю об Ойли гораздо больше, чем о судьбах соплеменников, томящихся под пятой нашего вечного супостата.

Хорошо, что нам на каждом занятии напоминал о них учитель истории по прозвищу Брат-соплеменник. О ком бы он ни говорил – о Древнем Китае или Древней Греции, он всегда возвращался к сжигающей его грезе о Великой Финляндии, которая когда-нибудь примет в свои объятия все братские народы. Калевала, заливался он соловьем со слезами на глазах, Ингерманландия, Карелия, Беломорье, Олонец, Свирь, Онега, Ладога…

Но гораздо мощнее звучал бесхитростный клич «За Карелию!», которым нас напутствовал командир местного шюцкора. И когда из-за оскорбительно несправедливой границы до нас начали доходить слухи, что карельский медведь снова вышел из берлоги, что сыны лесных дебрей снова взялись за оружие, мы устремились на помощь. Каждый из нас стоит двадцати рюссей, мы вырвем из кровавых большевистских лап наших братьев-карел, и они благословят нас, принесших им свободу и счастье. А если мы падем в этой справедливой битве, то в нашем лицее наши имена начертают золотом на мраморе: ОНИ ПАЛИ ЗА СВОБОДУ КАРЕЛИИ. ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ, и Ойли, когда ее никто не видит, будет перечитывать мое имя, роняя хрустальные слезинки. Отец же будет суров и сдержан, а мать станет плакать целыми днями, но в глубине души все равно гордиться мною.

И вот граница рядом, а у нас все еще мягкие постели, чистые простыни, вкусный ужин, и за все платит Центр помощи Восточной Карелии из народных пожертвований – никто не поскупится ради свободы наших братьев!

Но утром мы просыпаемся от громких голосов и звона стаканов за стеной – это фельдфебель и два сержанта вчера пришли с той стороны. К нам они явились изрядно навеселе, и один с виду был портовый босяк, а двоих я бы назвал мужланами, если бы не знал, откуда они пришли. Оказалось, по пути в глубь Карелии они наткнулись на большую сосну поперек дороги, и им стало лень перелезать через нее, и они повернули обратно, – так со смехом сообщили они нам, прихлебывая самогон. А когда мы от него отказались, они обозвали нас маменькиными сынками. Я хотел сказать, что мы, по крайней мере, не отступим перед какой-то несчастной сосной, но очень уж они были здоровенные.

Фельдфебель предложил купить у него несколько золотых колец и серебряные часы, но мы отказались. «Мы не грабители и не скупщики краденого», – не удержался я, но этот краснорожий мужлан не обиделся. «На войне не грабят, – наставительно сказал он, – а берут трофеи, это законная добыча победителя. Тогда купите, по крайней мере, парабеллумы. У настоящего партизана должно быть четыре или даже пять пистолетов». Пистолеты мы купили и по тридцать патронов к каждому.

В ночь перед выступлением я долго сочинял письмо к Ойли.

«Дорогая Ойли! Возможно, это последняя весточка, которую ты от меня получишь. Завтра мы переходим границу, а потом начнутся бои с красными.