Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Я трус, и я больше не решусь показаться Ойли на глаза. Она все сразу поймет по моему лицу. Поймет, что храбрости у меня хватает только расстреливать безоружных. Но если провести двое суток на ногах, я могу заснуть в снегу и под пулеметным огнем. «Ты дрыхнуть сюда пришел?!» – вопит сержант, и я снова начинаю стрелять по вспышкам винтовочных выстрелов из-под черных силуэтов карельских изб.

Деревню удается взять утром. Повсюду валяются тела убитых, раненые стонут и умоляют о помощи, и мы оказываем им эту помощь – мимоходом достреливаем в голову. У нас для них нет ни лазарета, ни продовольствия, ни желания с ними возиться. Такова партизанская война.

Шестерых русских пленных расстреливаем сразу же за околицей, а красному финну разрешаем провести ночь в сауне. Красных по звуковому сходству мы называем «пуникки», но этот матерый волк на кролика не похож. Утром он ворчит, что не дали досмотреть интересный сон, и сержант сулит ему вечный сон поинтереснее: «В аду всего насмотришься». – «Пожрать хотя бы дали», – продолжает ворчать он, и сержант тоже остается на высоте: «Сейчас получишь свинцовый завтрак».

Красный финн чем-то похож на нашего сержанта, такой же кряжистый и скуластый. При виде расстрелянных товарищей, вмерзших в лужи собственной крови, он тоже не дрогнул.

– Ну что, в штаны еще не наложил? – ехидно поинтересовался сержант, и красный похлопал себя по заднице:

– Подойди понюхай. Можешь полизать.

Он так ненавидит и презирает нас, что, когда мы вскидываем винтовки, шлепает левой рукой по сгибу правой и показывает нам кулак. Но это не кулак, про кулак он не стал бы кричать:

– Скоро будете у нас сосать без соли!

Сейчас ему не до Мировой революции, как и мне не до братьев-карел, все это давно опустошенные жизнью слова. Но он ненавидит меня как своего убийцу, а я восхищаюсь его бесстрашием. И тем более стараюсь не промазать: чем больше пуль в него попадет, тем меньше ему придется мучиться.

Когда он падает в скрипучий морозный снег, сержант подходит к нему и плюет на труп, а Яакко, наоборот, дружески со мной делится: «Веселый парень, приятно таких расстреливать». А я смотрю на износившуюся и такую же, как и у нас, изодранную форму убитого – я их больше не боюсь – и вижу, что, повернись где-то в небесах какая-то рулетка, и он мог бы оказаться на месте Яакко, а Яакко на его месте.

Сосать без соли – это его любимое выражение, когда нечего есть. А поесть необходимо, нас уже шатает от голода, а продовольствие из Финляндии постоянно запаздывает, мы воюем впроголодь. Приходится обирать уже трижды обобранных карел, которые и с самого-то начала были нищими.

И сейчас в огромной избе снова шаром покати, и мосластая хозяйка в своей рогоже выглядит старухой, хотя она едва ли старше моей матери, которую никак старухой не назовешь, женщина в расцвете.

– Ничего нет, все красные забрали, хоть стреляйте! – вопит она и бормочет в сторону, но вполне различимо: – Чертовы лахтари…

Эта наша кличка – мясники – уже и сюда добралась.

– Что ты, тетушка, сердишься? – берет тон ухажера-балагура Яакко, – давай я тебя приласкаю заместо твоего мужика.

Мужчин в деревне почти нет, прячутся в лесах и уже начинают постреливать нам в спину. Но у нас выбора нет: или умирать с голоду, или отнимать у них последнее.

– Я б тебя приласкала кочергой, – бормочет мегера, и я выкладываю последний козырь:

– Мы же вас освобождаем!

И в ответ она кричит:

– Вы бы нас от себя сначала освободили!

Со мной она держится куда смелее, видит, что я тряпка. Это почему-то все сразу видят. А Яакко уже волочет из сарая, откуда корова не то угнана, не то спрятана, огромную охапку сена и укладывается на ней на пол:

– Иди, хозяюшка, полежи со мной, согрей.

– Пусть тебя сено греет!

– Ну, смотри. Сама сказала.

Яакко чиркает спичкой и поджигает сено, оно сразу взметается метровым пламенем.

– Сдурел, проклятый! – вопит она и падает на пламя рогожным животом.

Пламя гаснет, а вспыхивает Яакко:

– Ты поняла?! Тащи харчи, а то избу сожгу!

Тетка, чертыхаясь, ненадолго исчезает и приносит буханку хлеба и глубокую миску молока, затем снимает со стены две чисто выскобленные деревянные ложки. «Подавитесь!» – говорят ее движения, но впустую тратить слова она уже не желает.

Хлеб – окаменевший, Яакко рубит его тесаком, но мы рады и такому. Если куски как следует размочить, их можно потихоньку и разгрызть. В хлеб вместо муки подмешана половина сосновой коры, после него никак не разродиться, но это еще когда!

Я наконец-то сделался настоящим партизаном – меня не волнует ничего за пределами текущей минуты.

Когда во время бесконечного разведывательного рейда мы бесконечно бредем и скользим на лыжах, я думаю только о том, чтобы не упасть и вовремя растереть щеки или нос, чтобы не обморозиться; когда мы подползаем к новой деревне, я думаю только о том, чтобы дышать потише и не хрустнуть веткой; когда вспугнутый дозор поднимает стрельбу, я думаю о том, чтобы бежать не от выстрелов, которые нацелены на звук, а вбок и даже в сторону деревни, потому что этого от нас не ждут. Когда же убивают нас, убиваем мы, это вообще не повод задумываться – думай не думай…

А ля гер ком а ля гер.

А думать нужно, как бы самовольно завернуть в штаб, чтобы нормально пожрать и отогреться, пока не вытурят.

Наш лысоватый циник пристроился писарем при штабе, а почему не я – об этом размышлять тоже бесполезно: так мир устроен, одни умеют устраиваться, а другие нет. Он сумел-таки разжиться золотишком, хотя в Эстонском походе на тамошних мызах можно было набрать несравненно больше золота и серебра, и картин старинных мастеров. Но он славный парень, он отдает распоряжение, и денщик приносит нам вареного мяса, рыбу и сколько угодно хлеба, да еще и наливает по стакану как бы коньячной бурды. Все горячее, даже хлеб, мы размякаем, и я готов хоть целую вечность просидеть здесь, в тепле и безопасности. Чтобы только не мерзнуть, не дрожать от страха, никого не убивать и не грабить несчастных карел, а только пялиться, как журналист что-то неутомимо строчит в блокноте своим вечным пером. В Карелии я забыл, что такое скука.

И все-таки я обхожу взглядом беженку со спящим младенцем на коленях, оттаивающую после двадцативерстного перехода по замерзшему озеру. Изголодавшись, она отправилась на лошади к зажиточной родне вместе с младенцем, которого было не с кем оставить, там немного