Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Здесь только мертвым был свободный проезд.

Мимо меня двигался призрачный караван саней, везущий убитых для похорон на родине. Лошади были так вымуштрованы, что брели друг за дружкой без возниц и даже не боялись мертвецов, замаскированных соломой, чтобы не пугать живых, каждого из которых в любую минуту могла ждать такая же участь. Я проводил взглядом одни сани, другие, третьи и внезапно понял, что и мне на них найдется местечко. Я выбрал сани посвободнее и забрался под солому к ледяным телам, твердым, как деревянные чурбаки.

Я больше не боялся мертвых, я боялся только живых. И мои мертвые друзья помогли мне спастись от них.

В ближайшие же недели я еще раз убедился, какое это притворство – любовь к соплеменникам. Карелов любили, пока в них видели оружие против рюсся, а когда они стали беженцами, они тут же сделались назойливыми попрошайками. Рабочие вообще называли их штрейкбрехерами, поскольку из-за безысходности они готовы были работать за кусок хлеба. А кто похрабрее начинали потихоньку воровать или грабить. И для них тоже я не замечал никакого снисхождения.

Так что когда Брат-соплеменник собрал нас в залу для рекреации, назвал меня карельским героем и принялся, держа руку на моем плече, вещать, что наконец-то один из нас своими глазами увидел величие войны за свободу братского народа, я сбросил его руку и почти закричал, что никакого величия я там не видел, а видел, наоборот, целое море мерзостей, – хуже войны нет ничего! На что Брат-соплеменник, сверкая глазами, провозгласил громовым голосом: «Трусость хуже! Предательство хуже! Стань в строй! Постыдись хотя бы своих павших товарищей по оружию, чью память ты только что предал!»

Я думал, одноклассники меня будут превозносить за мое выступление, а они словно бы начали меня избегать. Но хуже всего – Ойли побоялась впустить меня к себе в дом. Прошмыгнула на лестницу, испуганно прошептала: «Папа считает тебя предателем!» – и юркнула обратно. А я только на улице ощутил боль в скулах – так сильно, не замечая того, стискивал челюсти.

«Не сдамся, не сдамся», – твердил я про себя.

Через несколько дней я вступил в Союз пацифистов, и нас, к моей радости, тоже собрался солидный зал. Больше женщин, конечно, но и мужчин было порядочно, в том числе и молодых.

Ничего, Ойли и сама когда-нибудь к нам запишется. Встречая меня на улице, она посылала мне умоляющие взгляды, но я проходил мимо со скорбным видом, хотя в душе почти злорадствовал: ничего, ты еще к нам попросишься!

Правда, нам довольно скоро сделалось скучновато друг с другом. У нас не было ничего зажигающего. Мы все знали, что такое плохо, но никто не знал, что такое хорошо. У нас было только против и никакого за. Мы были готовы лишь мешать другим, но не делать что-то сами.

И когда к нам вдруг решился прийти сам фельдмаршал, «спаситель отечества», многие даже обрадовались: наконец-то найдется, кого освистать.

Я же решил лишь скептически усмехаться, заранее заняв место в первом ряду.

Но моя усмешка превратилась в жалкую гримасу, когда я увидел фельдмаршала во плоти, а не на плакате – так он был строен и величав. Я думал, он будет увешен орденами, но на его элегантном мундире я заметил только два маленьких крестика, один на шее. Двигался он с почти женским изяществом, но за ним ощущалась незаурядная физическая сила. Он был очень спокоен, но это было спокойствие барса. Я думал, он провозгласит, как наш сержант, что-нибудь вроде «Бей рюсся!», но его первые слова были проникнуты горечью: «Я знаю, что такое война, и знаю, что нет ничего хуже войны».

И как же украшал его речь аристократический шведский акцент!

«На войну можно решиться только для того, чтобы избежать еще худшей войны. Чтобы защитить не иллюзорное государственное величие, а свои дома, своих матерей и невест, свой язык и свои обычаи. И все это осквернят большевики, как это сделали всюду, куда пришли. Как это сделали прежде всего в России. И мы у них на очереди. Они этого даже не скрывают. Когда они окрепнут… А это случится быстро с помощью наших союзников, которые продадут им веревку, на которой потом нас всех повесят… Так, когда они окрепнут, они превратят нас в бесправную провинцию красной империи. Поэтому мы должны отнять у них империю и больше не выпускать из рук. Да, это война. Но величие войны не в готовности к убийству, а в готовности к жертве. А если человеку не за что умирать, то ему и не для чего жить».

Я готов был его слушать до утра, и, когда он начал прощаться, я решился спросить, где его еще можно послушать.

От волнения я пустил петуха, и все засмеялись, но вождь улыбнулся и ответил: «Зачем меня слушать, я же не тенор. Лучше запишись в экспедиционный корпус – там наслушаешься моих команд».

Все снова засмеялись, и я убежден, что половина парней прямо с митинга отправилась на призывные пункты. Я, по крайней мере, двоих там встретил.

«Завтра я встречаюсь с егерями, – продолжил вождь. – Там придется добавить металла».

Егеря – это были не пацифисты. Это были бравые парни в отлично сидящей военной форме. Еще недавно они сражались с русскими в составе германской армии и теперь рвались в новое сражение с тем же противником. Но их смущало, что вчерашний спаситель отечества собирался не добить, а воскресить вчерашнего врага. Больше всех кипятился мой бывший сержант, специально вырядившийся в замызганное партизанское обмундирование.

«А, и ты здесь, дезертирская сволочь? – с ненавистью прохрипел он мне. – Жалко, что тогда я тебя, сопляка, не шлепнул…»

Я ничего не ответил, я был настроен не на драку, а на примирение и нарочно сел рядом с ним в первом ряду. Что-то яростно урча, он вскочил и, свирепо вращая водянистыми глазами, начал высматривать свободное место, но места были только в задних рядах.

«Жалко, мне сейчас не до тебя», – наконец покрутил он стриженной под машинку головой и, злобно отдуваясь, опустился рядом со мной.

И все-таки, когда вошел фельдмаршал, все, гремя стульями, невольно встали.

Поднялся и сержант, еще больше обычного перекосившись на укороченную ногу.

Но чуть только полководец произнес первые слова «В Германии вы были слугами, а в России мы будем хозяевами», как сержант вскочил и, с треском раздирая ветхую ткань, откуда-то выдрал браунинг и направил его на