Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

подкормилась и отправилась домой с запасом муки и мороженой медвежатины. Но на обратной дороге мои товарищи по оружию отняли у нее и еду, и сани с лошадью. Она чудом добрела до нашего штаба, укутав младенца в платок, и появилась на пороге, неотличимая от снежной бабы. Здесь с нее стаяло целое озеро, а ребенок все продолжал спать.

Вдруг в наше блаженство вонзился раздирающий вопль: «Умер, умер, деточка моя, кровиночка!..»

Оказалось, младенец давно превратился в негнущуюся ледышку, а она только радовалась, что он так крепко заснул.

Это было слишком даже для меня, и я поспешил на мороз, чтобы поискать местечко, где бы соснуть часок. Пока не погнали в новый рейд.

Правда, на морозе сразу захотелось обратно. Ну и что, что там воет и причитает несчастная мать, – зато тепло. Но меня догнал циник:

– Здесь живет молодая учительница, русская. Подозревается в большевистских симпатиях. Пойдем ее навестим, она тоже истосковалась по культурному обществу.

– Неудобно же без приглашения?..

– Она будет счастлива принять бойцов-освободителей. Она понимает, что ее по ее репутации давно бы следовало поставить к стенке.

В ее комнатенку имелся отдельный вход в зажиточной избе, и мой спутник вошел не постучавшись. Это была очень чистая келья, только иконостас заменяла полка с русскими книгами. У Ойли я с благоговением видел точно такую же, когда заходил к ней за романом Достоевского. У этой учительницы тоже был Достоевский: слово «Карамазовы» я сумел разобрать. Как мы с Ойли серьезно спорили, стоит ли мировая гармония слезинки ребенка! Как будто это в нашей власти – выбирать, стоит или не стоит. Нас всех тащит неодолимый поток, и кто-то сумеет вынырнуть, а кого-то утянет на дно, кому как повезет – все выборы вместо нас делает судьба. Бессмысленный Рок, как учили древние греки, о которых нам рассказывал Брат-соплеменник.

Циник держался по-хозяйски. «Ложись поспи, – предложил он мне, указывая на аккуратно застеленный топчан, – а я схожу в сауну кости прогреть». Лечь я не решился, сел на лавку, пристроенную к стене, откинул голову и сразу же заснул. Не знаю, долго ли я проспал, прежде чем меня разбудил циник. Ему пришлось трясти меня за плечи, но я проснулся лишь оттого, что мотавшаяся голова несколько раз стукнулась затылком о бревенчатую стену. «Пойди теперь ты попарься, наберись тепла про запас».

Спросонья меня пошатывало, но на обжигающем морозе я быстро взбодрился. Черная банька дымилась у замерзшего озера. Она и внутри была черная, хотя зимний свет еще проникал через маленькое окошко предбанника. Какой-то герой Достоевского представлял вечность деревенской банькой с пауками, но здесь пауков я не заметил, только подивился, что на лавке разложена женская одежда. Ну мало ли кто мог ее оставить!

Сауна была так жарко натоплена, что я раздевался с наслаждением, тем более что спал одетым уже черт знает сколько времени. А когда я шагнул в еще более жаркую парильню, освещенную не лучиной, а свечами, что по нынешним временам было роскошью, мне навстречу поднялась… ОЙЛИ!.. Я узнал ее по короткой стрижке, хоть и обвисшей от пота, и по тоненькой шейке. Она была совершенно голая и прикрывала грудь и лоно стыдливым жестом ренессансной Венеры, если только кто-то способен вообразить Венеру распаренной до багрового отлива и обливающейся потом. Но тело ее было всего лишь нелепым, а вот лицо – ужасающим. Оно было багровое не только от жара, оно еще и распухло от слез, и слезы продолжали струиться из опухших глаз, смешиваясь со струями пота. Но и это бы еще ничего, если бы не улыбка: глаза смотрели с ужасом и отчаянием, а рот пытался изобразить развратную, зазывную улыбку, похожую на оскал тех промерзших мертвецов, которыми я столько любовался в последние недели, уже казавшиеся мне бесконечными годами.

Я тоже поспешно прикрыл срам и кинулся бы прочь, но не мог же я повернуться к ней голой задницей. «Простите, простите», – забормотал я, пятясь, а в предбаннике начал лихорадочно напяливать на себя замызганное отсыревшее обмундирование. Шерстяные подштанники прилипали к потным ногам, но я, прыгая то на одной, то на другой ноге, сумел их натянуть, а штаны уже надевал на подтаявшем от близости огня снегу.

До штаба доскакал босиком, а обул мокрые ноги только в сенях.

Несчастной матери в штабе уже не было, а циник встретил меня как дорогого гостя.

– Ну как, согрелся? – спросил он, подмигнув, и я покивал с гримасой пресыщенного гурмана.

– То-то! – наставительно поднял он палец. – За деньги баба не будет так стараться, как ради спасения жизни!

Я сел на стул, на котором прежде сидел журналист, закрыл глаза и постарался изобразить блаженную усталость.

Циник, довольный успехом своего угощения, оставил меня в покое, и у меня перед глазами немедленно всплыл страшный оскал меж любимой прической и любимой шейкой моей Ойли, которую я, оказывается, и не думал забывать. А ведь если бы нашими «освободителями» оказались немцы, да и любые «братские» иноземцы, то мою Ойли тоже вполне могла бы постигнуть такая судьба…

Я приоткрыл левый глаз и с облегчением увидел, что остался один, – это тоже было полузабытое лакомство.

Передо мной лежал блокнот, оставленный журналистом. Не удержавшись, я раскрыл его и прочел написанный четким почерком почти без помарок репортаж: братский народ Восточной Карелии оказывает своим освободителям триумфальный прием, только сегодня простая крестьянка отдала героическим партизанам лошадь с санями, груженными продовольствием. «Для наших ребят ничего не пожалеем!» – сказала она в разговоре с нашим корреспондентом.

Дальше шел абзац о нашей вековечной ненависти к рюсся, но я не желал им ни малейшего зла, я убивал их только для того, чтобы они не убили меня. И они тоже не хотели меня убивать, они больше всего на свете желали бы, чтобы я сидел дома на радость папе и маме, чтоб и они тоже могли разойтись по домам. Нет, я испытывал ненависть только к болтунам, к соловьям, которые пьянеют от собственных рулад, все равно, о братских ли народах или о мировой революции. Это одна ненавистная мне порода.

Я не мог здесь больше оставаться, но на обжигающем морозе под пылающими безжалостными звездами ко мне снова вернулся здравый смысл. До финской границы я, пожалуй, еще и добрел бы, тут не так уж далеко, но у меня нет пропуска, а без этого меня схватит первый же патруль. Военно-полевой суд за дезертирство, скорее всего, отправит меня следом за убитым мною мальчишкой, да патрульные могут и до суда не довести, поставят к ближайшей сосне. Двигаться же