Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

Наступило лето, и в день апостолов Петра и Павла к Гуго де Пейену в слезах пришел Жоашем — тот самый сын ростовщика, что в пятнадцать лет сбежал из дома. За эти годы романтизм прошел, и Жоашем оставался при Ролане скорее из привычки. Денег ему не платили — оруженосцы работали за хлеб и кровать. Потому Жоашем время от времени впадал в ропот и подумывал перейти на службу к мирянам. Вынужденный жить с тамплиерами как монах, сквайр тянулся к обычным человеческим страстям.

— Великий Магистр, сеньор, я должен покаяться Вам.

— Ты согрешил, Жоашем? Почему не идешь в церковь?

— Мы же давали клятву. Примите исповедь, сеньор, иначе гореть мне в геенне.

— Ну, говори, Жоашем, все равно я узнаю правду.

— Те несчастные братья, Гюстав и Жозеф. Я играл с ними в кости.

— Играл в кости? Зачем? Ты не знаешь, как азарт развращает душу и отстраняет от молитвы ум. Вы играли на деньги?

— Да.

— Это провинность, Жоашем. Что еще?

— Они меня обыграли. На целых девять денье — все мои сбережения. Тогда я в сердцах крикнул: «Чтоб вас переломало, собаки». А потом так и случилось, сеньор.

— Ты проклял своих братьев, это тяжких грех, Жоашем.

— Это не я, сеньор. Верней, я всегда ругаюсь, но это его колдовство! После несчастий с братьями я вообще перестал носить его на теле! — трясущимися руками оруженосец полез в перекинутую через плечо сумку, извлек замотанную в тряпку вещицу и вытряхнул на стол.

На грубо обтесанную доску упал серебристый Варан.

— Он будто укусил меня, когда я кричал на ребят.

— Что-то подобное было раньше?

— Нет, никогда. Я таскал эту железяку полгода и только мучился от тошноты.

Оруженосец был прав. Гуго вспомнил, что еще в конце лета Варана отдали на хранение Жоашему. Ни сам Гуго, ни Рыжий Альбен, носившие Варана до оруженосца, так и не разгадали его смысл.

— Исповедайся священнику в зложелательстве и азартных играх. Про артефакт не говори ничего. Наши тайны не стоит выносить за стены братства. Имя Гюстава внеси в свой поминальник и до смерти за него молись. И смиряйся, друг мой, трудись до кровавого пота в оставлении страстей. Нет в этом мире ничего важнее спасения.

Отпустив оруженосца замаливать грехи, Гуго осторожно взял фигурку и отнес в зиккурат подземелья. Признаться, Варан по-прежнему пугал его.

Странно, но столь похожая на Варана ящерка имела совсем другие свойства. Сработала она не сразу, а почти через год, когда носивший её Пэйен де Мондидье попал в серьезную передрягу. Возвращаясь из Рамлы, он с обоими Годфруа попал в засаду в полутора лье от Иерусалима. Мощный удар копья выбил Пэйена из седла. После короткого, но яростного боя сарацины бросились в густые кусты, где ловить их было также трудно, как зайцев. Годфруа де Сент-Омер спешился и подбежал к Пэйену. Удивительно, но распростертый на земле рыцарь был даже не ранен. Копье, пробившее кольца кольчуги нанесло разве что кровоподтек. Но, главное, как вспомнил рыцарь, от Ящерки на шнурке в момент удара закололо грудь. Похоже, фигурка сохраняла жизнь. Позже, все смелее экспериментируя с артефактом, Пэйен вступал в бой в одной рубахе, лишь покрикивая от ударов стрел и мечей. С какой-то развеселой, лихой отвагой он выезжал к Иерихону, все еще бывшему в руках мусульман, или охотился на львов в одиночку. Под стенами Иерихона было сделано еще одно важное открытие — владелец Ящерки не страдал от огня. Можно было ходить по углям или брать в кузне раскаленные заготовки рукой — на коже даже не оставалось ожога. За это сам Пэйен предложил окрестить Ящерку Саламандрой — восточным духом огня, живущим в кострах.

Саламандра, как и Лев, и Орел, принесла немало пользы. Что не скажешь о Фениксе, Лягушке или Дельфине. Значение их и большей части других талисманов оставалось пока загадкой.

Но у тамплиеров было терпение и время. Позже появились средства и люди. Спустя несколько лет, в 1128 году от рождества Христова, на праздник святого Илария на церковном соборе в Труа был официально утвержден Орден рыцарей Храма и принят их устав.

Общему собранию было угодно, что обсуждение, которое было там и рассмотрение Святых Писаний, с согласия всего совета и разрешения Бедных Рыцарей Христа Храма, что в Иерусалиме, было записано и не забыто, надежно сохранено, и позволило после праведной жизни каждого прийти к Создателю, чье милосердие слаще, чем мед, когда сливается с Богом; чья милость похожа на помазание. Per infinita seculonum secula. Аминь.

После долгих лет нужды и лишений, скудности и ненадуманной нищеты, когда братия не знала, где найти хлеба насущного ни на сегодняшний ужин, ни на завтрашний день, когда единственным средством к существованию была милостыня добросердечных господ, после всех трудностей, закаливших и воспитавших Орден, братство стало множиться и расти. За менее чем два столетия Орден бедных рыцарей Храма Господня стал самой мощной и влиятельной силой в Европе. Такого взлета не знал никто. Тамплиеры вершили судьбы народов и, на свой выбор, ставили королей. Были первыми банкирами Старого Света и держали в должниках сильных мира сего. Строили великолепные храмы и бесплатные дороги и кормили тысячи вдов и сирот. Было ли это воздаяние за чистые сердца и бескорыстные труды, или храмовникам помогло что-то другое, увы, остается только гадать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Спустя два столетия

Ноябрь 1306 года, Франция, замок Фонтенбло

— Казна Лувра не справлялась с задачей! Этих бездельников надо вешать через одного! Я только и слышу разговоры, что тамплиеры управляют казной Франции лучше моих людей. Да-а, ты послушай, Гийом, вот что пишет папский легат из Тулузы: «Мilites Templi распоряжаются казной короны чрезвычайно мудро и гибко даже в критические времена»! Я построил институт Луврской Казны один в один по принципам Тамплиерского банка, но это не принесло ничего! Дыра на дыре, сплошные прорехи.

— Держать казну у святош — то же, что ключ от пояса верности красивой жены доверять молодому соседу.

В охотничьем кабинете замка Фонтенбло за шахматным столиком сидели двое. Их союз представлял странное зрелище. Первого, сорокалетнего короля Франции Филиппа IV, падкий на прозвища французский народ недаром прозвал Красивым. Филипп действительно был статен и весьма приятен лицом, белокур, высок ростом и имел нежную, как у девушки кожу. Справедливости ради, нужно отметить, что и душа короля, одиннадцатого по счету французского монарха, была украшена доблестью и благочестием. Безупречный христианин,