Режиссер из 45г V - Сим Симович

— Есть, сэр. Будем рыть.

Митчелл вышел.

Толсон остался один.

Он посмотрел на свои часы. Дорогой швейцарский хронометр.

Вдруг ему захотелось снять его и выбросить в урну. Потому что вчера в клубе он видел сенатора от Техаса с черным циферблатом «Полета» на запястье. И сенатор выглядел чертовски уверенным в себе.

* * *

Нью-Йорк, Мэдисон-авеню.

Бар «Отель Рузвельт». Время ланча, плавно перетекающего в запой.

Дон Дрейпер (или кто-то очень на него похожий, ведь типаж был один) крутил в руках стакан с «Олд Фэшн». Напротив сидел Роджер, партнер по агентству. Они были королями рекламы. Они продавали Америке счастье в ярких коробках.

Но сегодня короли выглядели как свергнутые монархи.

— Ты видел цифры по продажам «Вирпул»? — спросил Роджер, закуривая.

— Видел. Падение на тридцать процентов в Нью-Йорке.

— А «Дженерал Электрик»?

— Еще хуже. Их новый тостер назвали устаревшим хламом в «Нью-Йорк Таймс».

Роджер выпустил струю дыма в потолок.

— Этот русский… Леманский. Он нас сделал, Дон. Он сделал нас на нашем поле. Мы годами учили людей, что счастье — это когда много вещей. Что чем ярче упаковка, тем лучше. А он пришел и сказал: вещи — это тлен. Важен стиль. Важна тишина. Важен космос.

— Он не продает вещи, — Дон сделал глоток. — Он продает религию. Ты был у них в магазине?

— Был. Жена затащила.

— И как?

— Похоже на музей. Или на церковь. Там хочется говорить шепотом. И там нет ценников, Дон. Ты должен спросить цену, и тебе ее назовут так, словно оказывают услугу. Это унизительно. И это чертовски привлекательно. Мы продаем доступность. Они продают недоступность.

Роджер наклонился через стол.

— Знаешь, что мне сказал вице-президент «Форда» вчера? Он хочет, чтобы мы сделали им кампанию в русском стиле. Минимализм. Черно-белые фото. Суровые лица.

— И что ты ответил?

— Я ответил, что мы не можем. Потому что мы — американцы, Дон. Мы не умеем быть суровыми. Мы умеем улыбаться во все тридцать два зуба и делать вид, что у нас все о’кей. А у русских… у них за плечами война, холод и этот их Достоевский. У них есть глубина, которой у нас нет. Мы — пластик. Они — гранит.

Дон посмотрел в окно. По улице проехала черная «Волга». Она выделялась в потоке пестрых американских машин как черная пантера в стае попугаев.

— Нам придется меняться, Роджер. Или мы научимся продавать смыслы, или мы станем историей.

Кстати, ты записался в лист ожидания на часы?

Роджер виновато отвел глаза.

— Через две недели обещали привезти. Золотые. Говорят, они не спешат.

Дон усмехнулся. Грустно и зло.

— Закажи мне тоже. Если мы не можем их победить, давай хотя бы будем знать точное время нашей капитуляции.

Официант принес еще по одной.

За окном шел снег. Такой же, как в Москве, только здесь он падал на неоновые вывески, которые начинали казаться слишком яркими, слишком кричащими и слишком ненужными в этом новом, холодном и стильном мире.

Глава 10

Март 1958 года в Нью-Йорке выдался грязным. Снег сошел, обнажив скелет города — серый асфальт, мусор в водостоках и усталость на лицах клерков.

В люксе «Уолдорф-Астории» царила атмосфера осажденной крепости, которая сдалась не врагу, а скуке.

Владимир Леманский лежал на диване, глядя в потолок. На полу, ковром из белой бумаги, валялись сценарии.

Голливуд не унимался. После отказа Уорнеру студии решили, что русский просто набивает цену. Они слали курьеров с текстами.

«Красный рассвет» (мелодрама о любви комиссара и балерины).

«Сталинградский вальс» (мюзикл, черт бы их побрал).

«Секрет Сибири» (шпионский триллер, где все пьют водку из самоваров).

Дверь открылась. Роберт Стерлинг вошел, переступая через бумажные завалы. Он нес очередную папку и выглядел как человек, который пытается продать песок бедуинам.

— Володя, послушай. Я знаю, ты ненавидишь все это. Но тут звонили из NBC. У них есть слот. «Телевизионный театр Крафта». Пятьдесят минут. Бюджет — двести тысяч. Они говорят: «Пусть Леманский снимет что угодно. Хоть телефонную книгу».

— Я не читаю телефонные книги, Роберт.

— Это карт-бланш! — Стерлинг бросил папку на стол. — Им нужны рейтинги. Им нужен скандал. Ты — самый модный человек в городе. Твои часы носят гангстеры, твои машины водят кинозвезды. Сними им кино. Маленькое. Камерное. Заткни им рты.

Леманский сел. Взял со стола стакан с водой.

Скука разъедала. Магазины работали как часы. Чикаго давал прибыль. Сан-Франциско готовился к открытию. Алина в письмах писала, что в Москве все стабильно.

Слишком стабильно.

Ему нужен был выплеск. Художественная провокация.

— Что угодно? — переспросил он.

— Абсолютно. Цензура дала добро заранее. Они боятся тебя трогать после того ролика с Дугласом.

— Хорошо.

Леманский встал. Подошел к окну.

Внизу, на перекрестке, выла сирена. Люди спешили, пряча лица в воротники. Они боялись. Боялись инфляции, боялись русских ракет, боялись, что сосед купит машину лучше.

Страх — отличная глина.

— Я сниму комедию, Роберт.

— Комедию? — Стерлинг поперхнулся. — Ты? Человек, который не улыбался с сорок пятого года?

— Черную комедию. О том, что американцы любят больше всего.

— О деньгах?

— О безопасности.

* * *

Павильон в Куинсе нашли за два дня. Старый ангар, где раньше собирали авиационные двигатели.

Леманский отказался от голливудских декораторов. Он привез своих ребят из магазина — техников, дизайнеров витрин.

— Мне нужен пластик, — поставил задачу Архитектор. — Много пластика. Яркого, ядовитого. Розовый, салатовый, лимонный. Цвета, от которых болят глаза.

Декорация была простой.

Типовой американский дом в разрезе. Гостиная, кухня. И подвал.

Огромный, детально проработанный бункер.

Сценарий Леманский написал сам, за одну ночь. Двадцать страниц машинописного текста.

Рабочее название: «Счастливый уик-энд».

Кастинг проходил странно.

Леманский не звал звезд. Ему не нужны были красивые лица. Ему нужны были маски.

На главную роль — Отца семейства — он взял Бастера Китона.

Легенда немого кино. Старик, забытый всеми, спивающийся, снимающийся в эпизодах. У него было лицо, похожее на древний пергамент, и глаза, в которых застыла вековая печаль клоуна.

Когда