Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

дикими нравами, и очень богатыми коллекционерами. Впрочем, так обычно бывает. Узкий круг лиц в тоталитарных обществах часто имеет широкие возможности и тяжелые кошельки. Он усмехнулся получившемуся спонтанно афоризму. Хейт в который раз достал смартфон, пересмотрел запись с установленных в хранилище Ватикана камер и удовлетворенно потёр подбородок. Шанс. Хороший шанс исправить ошибку. Пусть даже частично. Осталось лишь как следует спланировать следующий шаг. Нужна свежая голова, а Хейта всегда разгружала езда за рулем. Он бодро встал, подхватил со стола солнцезащитные очки и ключ от машины, одним глотком влил в себя холодный кофе и вышел из офиса.

На сей раз он решил сократить путь, и пройти через базилику. Позади остались ступеньки крипты, он повернул налево и перед входом в боковой неф привычно подмигнул груде человеческих черепов, сложенных в нише стены и закрытых большим стеклом. Надпись на латыни гласила «Мы были такими, как ты. Ты будешь таким, как мы». Реализация христианского «Momento mori»[42] в виде человеческих останков забавляла Хейта не меньше аллегорических изображений обетов, принятых на себя монахами. В паруса купола базилики, сплошь покрытой золотом, богато расписанной и украшенной панелями из резного дерева, были вписаны фигуры целомудрия, постоянства, бедности и послушания. Хейт бодро прошагал под сводами центрального нефа, шаги гулко отзывались в пустой базилике и уносились куда-то под купол.

Во внутренних двориках монастыря было много туристов, они тихо переговаривались, снимали всё вокруг и очень оживляли окружающее пространство. Хейта они нисколько не раздражали, он недолюбливал тяжелое молчание статуй, давящие каменные стены, скорбные лики святых, смотрящих на него из каждого уголка, с каждого барельефа и фрески. Лишь в одном месте здесь он чувствовал себя комфортно, там, где накануне беседовал с кардиналом. Воздушные арки лоджии совсем не давили, всегда продувались теплым ветром долины и открывали прекрасный вид на окружавшие монастырь холмы и городок внизу, Кассино. Городок, где он был так счастлив когда-то…

Хейт запустил мотор и медленно выкатился с паркинга. Несколько минут он петлял по Виа Монтекассино, спускаясь с холма в долину, и вскоре уже мчался по автостраде Дель Соле, оставив Кассино позади. Ветер трепал на голове волосы, полоскал рубашку на еще мускулистых, загорелых плечах и, казалось, выдувал из Хейта все накопленные мрачные мысли.

Ему вдруг страстно захотелось, чтобы на сиденье рядом была Эльма. Леваль, за свою полувековую жизнь любил по-настоящему лишь однажды. Они были совсем молоды, он – студент факультета искусств, она – начинающая актриса в Театро ле Лауди. В тот день они встретились на вечеринке общего знакомого. Как потом признался Роберто, он сделал это намеренно, ему казалось, что они подходят друг другу. Он не ошибся, между Хейтом и Эльмой зажегся огонь, угли которого тлели внутри Леваля до сих пор. Она была божественна! Светлые кудри, скользя по лицу, будили его утром. Он купался в ее волосах, пахнущих ягодами, прикасался к родинкам на её плече, когда она еще спала, будил её этими прикосновениями и наслаждался улыбкой, когда Эльма, наконец, открывала глаза и сладко потягивалась. У нее были совершенно особенные губы. Влажные, полные податливой упругости и вместе с этим нежные, наполнявшие её поцелуи какой-то магической силой античного божества. Поцелуй запускал необратимый процесс в организме Хейта, некую неуправляемую цепную реакцию деления, когда остановиться не представляется возможным. Они снимали небольшую квартирку недалеко от Академии, летом уезжали в Кассино, в дом матери, жившей в монастыре, и были там безмерно и абсолютно счастливы. Часто они брали машину и отправлялись на юг, в Неаполь, или на Сицилию. Жизнь летела под звуки тарантеллы на побережье, Эльму обожали все уличные музыканты, Хейт даже иногда смешно её ревновал…

Так пролетели студенческие годы, Леваль остался преподавать в Академии, Эльму же пригласили в Театро делла Пергола. В их жизни появились затяжные гастроли, долгие и мучительные для Леваля, наполняющие его нутро тоской, ревностью и погружением в работу. Затем заболела мама, и он вынужден был взять отпуск и вернуться в Кассино. Здесь он закончил работу над диссертацией, и дня не проходило, чтобы он не созванивался с Эльмой. Он очень скучал. Он писал ей длинные письма, полные нежности, любви и грустной тоски. Увы, все сложилось как в сотнях заезженных романов. Он вернулся во Флоренцию в день спектакля с огромным букетом её любимых белых роз. Леваль решил дождаться у служебного входа, но, как оказалось, ждал её не только он. Эльма вышла и уверенно села в стоящий по другую сторону улицы автомобиль. Хейт видел, как она поцеловала водителя в губы и машина тронулась. Он поехал следом, кипя от бессильной злости и силясь погасить дрожь во всем теле. Любовники долго петляли по узким флорентийским улочкам, затем въехали на территорию какого-то особняка, и за их машиной закрылись ворота. Взбешенный Хейт выбросил букет в окно и уехал. Объяснений не было. Выслушав все его обвинения, Эльма просто сказала, что уходит от него. Она собрала вещи и исчезла из его жизни.

Прошло более двадцати лет, а Хейт так и не нашел ответа на вопрос, хотел ли бы он, чтобы она была рядом, несмотря на ее измену? Удивительно, но сейчас, зная, как сложится жизнь, он скорее простил бы…

Разумеется, в его жизни были и другие женщины, но они не смогли оставить в его душе сколь-нибудь значимой борозды. Случайные встречи, секс, не накладывающий никаких обязательств, мимолетные романы, иногда с замужними женщинами – вся эта богатая палитра в жизни Леваля, конечно, имела место, но в часы одиночества, за бокалом вина или в тишине бессонной ночи он вспоминал лишь Эльму. Работа в Академии и смерть матери, после которой он сделался Архонтом, сделали Хейта весьма обеспеченным человеком. Внешне он был также привлекателен, следил за своей физической формой и выглядел на семь-восемь лет младше, что было солидной прибавкой к финансовой состоятельности. К сожалению или к счастью, в век поколения потребителей эта смесь качеств делала его притягательным для массы женщин. Однако, женщины постоянной, с которой хотелось бы Левалю не столько лечь в постель вечером, сколько проснуться в постели утром, на горизонте так и не показалось. Впрочем, он от этого уже, кажется, и не страдал. Он находил сложившийся порядок удобным, необременительным и, в целом, ему подходящим. Несколько лет назад он познакомился с Софи, симпатичной женщиной сорока лет, считающей себя неглупой, практичной, привлекательной, сексуальной и хорошо разбирающейся в человеческой природе. Апломб этой дамы опровергал самое первое из этих качеств, которыми она сама себя наделяла. Софи