Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

точка — поворот к реке, деревянная скамейка с облупившейся краской. Под скамейкой, в щели между досками основания — стандартное место. Слишком стандартное. Поляков не стал бы использовать очевидное.

Третья точка — дальше, у самой воды. Старый бетонный столбик, половина которого ушла в землю. Столбик от довоенного забора или границы зоны отдыха — таких по Москве сотни, никто на них не смотрит. Между столбиком и корнями ближней сосны — промежуток в ладонь. В темноте почти не виден.

Я остановился у столбика.

Шафиров встал рядом.

--- Здесь, --- сказал я.

--- Уверен?

Я присел, посмотрел на землю. Почва у основания столбика была чуть темнее — не от влаги, а от того, что её трогали недавно. Совсем недавно. Земля не успела выровняться.

--- Уверен, --- сказал я и встал.

Шафиров смотрел на столбик молча. Потом перевёл взгляд на дорожку, на реку, на линию деревьев.

--- Значит, в среду утром он придёт сюда.

--- Да. Проверит закладку. Убедится, что портсигар в системе. И уйдёт.

--- А мы будем здесь.

--- Мы будем здесь.

Река внизу была тёмной и тихой — лёд ещё держался у берегов серыми ноздреватыми полосами, но уже отошёл от дна, и под ним угадывалось течение. Я смотрел на воду и думал, что всё сходится. Маяк работает, позиции заняты, точка найдена. Операция стояла на пороге.

Мы повернули обратно.

Я шёл и думал о среде.

Шесть утра — ещё темно, в марте рассвет поздний. Поляков выйдет из дома на Хорошёвке, дойдёт до остановки, сядет в троллейбус или возьмёт такси — зависит от погоды. От остановки до северного входа пешком минут семь. Он войдёт в парк, пройдёт по главной дорожке, свернёт к реке. У столбика остановится — не резко, не демонстративно, просто встанет, как встают люди с больными коленями или уставшими лёгкими. Тридцать секунд. Проверит закладку. Убедится, что всё на месте. И пойдёт дальше.

Генерал ГРУ, который пятнадцать лет передаёт секреты ЦРУ, не нервничает у тайника. Он делает это как часть утренней прогулки — буднично, чисто, без лишних движений. Именно поэтому его так долго не могли взять. Не потому что он был осторожен сверх меры. А потому что он был обычен.

У нас будет ровно эти тридцать секунд.

К выходу мы вернулись в начале третьего.

Дорожка вывела нас на открытое место — небольшая площадка перед северным входом, тот самый столб с разбитым плафоном, деревянный щит с облупившейся схемой парка. Машина стояла там, где мы её оставили. Водитель не выходил.

Я шёл первым, на полшага впереди Шафирова.

У входа была скамейка. Когда мы уходили в парк — пустая. Сейчас на ней сидел человек. Немолодой, в тёмном пальто, кепка надвинута на лоб. На коленях — что-то белое, прямоугольное. Держал двумя руками, наклонив голову вниз. Поза человека, который читает. В начале третьего ночи. В неосвещённом парке. Я сбавил шаг на долю секунды. Зафиксировал: не спит, не ждёт — именно читает. Или делает вид. Белый прямоугольник был газетного формата — широкий, сложенный вдвое. Больше я не мог разглядеть ничего. Я шёл ровно. Три шага до скамейки. Два. Один. Он поднял голову — и в этот момент я увидел его лицо.

И остановился.

Не внешне — внутри. Всё, что двигалось во мне — расчёт, маршрут, следующий шаг, — встало на долю секунды, как встаёт механизм, в который попал песок.

Я знал это лицо.

Не по имени. Не по досье. По лицу — конкретно, точно, без сомнений. Широкие скулы, нос чуть сдвинут влево, бровь правая с залысиной от старого шрама. Этот человек стоял в толпе на улице Ленина в день, когда я забирал Алину из здания КГБ. Стоял у газетного киоска — или делал вид, что стоит. Я тогда зафиксировал его автоматически, как фиксируют лишнюю точку в привычной картине, и отпустил — потому что было не до того.

Сейчас он сидел на скамейке в московском лесопарке в начале третьего ночи и читал.

Он поднял глаза.

Смотрел на меня — ровно, без выражения, как смотрят на незнакомого человека, который прошёл мимо. Ни узнавания, ни настороженности. Профессиональная пустота. Потом опустил взгляд обратно в газету.

Я прошёл мимо. Дошёл до машины, открыл дверь, сел. Шафиров сел рядом — через несколько секунд, молча.

--- Человек на скамейке, --- сказал я тихо.

--- Видел, --- ответил Шафиров.

-— «Правда», третья страница, — сказал Шафиров. — Вы разглядели? — Нет. — Шафиров смотрел вперёд. — Но он держал её именно так. Правая рука внизу под сгибом, левая — сверху. Когда держишь третью страницу — сгиб идёт по-другому, чем первую. Я это знаю. Я посмотрел на него. — Или это совпадение, — добавил Шафиров. — Человек просто сидит с газетой ночью в парке.— В начале третьего. — Я убрал приёмник в карман. — В неосвещённом месте. С газетой, которую не прочитать.

Пауза.

--- Артист, --- сказал он.

--- Нет. --- Я смотрел в лобовое стекло. --- Артист — посредник. Этот человек использует его знак, но работает на другом уровне. Либо Артист мёртв и канал перешёл к следующему звену. Либо кто-то перехватил схему — и нас ждут.

Шафиров молчал.

--- Ты уверен, что видел его в Энске?

--- Да.

За лобовым стеклом скамейка была видна краем — тёмный силуэт, светлый прямоугольник газеты. Человек не двигался.

Я достал приёмник. Лампочка горела ровно — маяк работал, портсигар на месте. Сорок часов батареи. Прошло около одиннадцати. Оставалось двадцать девять — и с каждым часом этот запас становился не страховкой, а обратным отсчётом.

Этот человек приехал в Москву раньше нас. Он знал, куда мы летим. Он занял позицию у входа в лесопарк ещё до того, как мы приземлились во Внуково-2. Утечка была не в изоляторе. Не в гараже. Не в постановлении Мамонтова. Она была глубже — там, где я ещё не искал. И работала с самого начала.

Я убрал приёмник в карман.

--- Едем, --- сказал я водителю.

Машина тронулась. Скамейка поплыла назад и пропала за деревьями. Сосны смыкались над дорогой, фонари кончились, и впереди была только тёмная полоса московской ночи.

Двадцать девять