Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

нет оружия, и я иду. Потом я шагнул вперёд. Вышел из можжевеловых кустов на открытую тропу — в нейтральную полосу между двумя группами — и пошёл в сторону Полякова и Кривцова. Медленно. Ровно. Как будто между мной и дулом пистолета нет ничего, кроме тридцати метров промёрзшего парка.

Сзади я почувствовал, как Шафиров сделал резкое движение — схватить, остановить. Но не схватил. Потому что тоже понял: другого хода нет.

Мои ботинки скрипели по насту. Звук в предрассветной тишине Серебряного Бора был неприлично громким — каждый шаг как удар молотка по деревянному настилу суда. Я считал их про себя. Раз. Два. Три. На четвёртом я заставил себя не считать — это было движение в сторону паники, а паника здесь равнялась пуле.

Поляков не выстрелил.

Я знал, что не выстрелит. Потому что он только что сам сказал: «Меня нужно выслушать». Человек, который хочет быть услышанным, не стреляет в того, кто идёт к нему с пустыми руками. По крайней мере — не сразу. У меня было ровно столько времени, сколько длится его интерес ко мне.

Я остановился примерно в восьми метрах от него. Достаточно близко, чтобы говорить вполголоса. Достаточно далеко, чтобы он не чувствовал физической угрозы с моей стороны.

— Дмитрий Фёдорович, — произнёс я. Тихо и ровно, как на предварительном слушании, когда обращаешься к судье. — Пистолет вам сейчас не нужен. Он только мешает.

Поляков смотрел на меня. Оружие в его руке не двигалось — ни вверх, ни вниз. Ствол был направлен куда-то между мной и землёй. Профессиональная нейтральная позиция — не угроза, но и не капитуляция.

— Вы кто такой? — спросил он. В голосе не было агрессии. Только оценка. Взгляд человека, который за двадцать лет научился читать оперативников за секунды.

— Следователь МВД, — сказал я. — Старший лейтенант Чапыра. И я единственный человек в этом парке, разговор с которым сейчас в ваших интересах.

Краем глаза я видел, как Кривцов чуть подался вперёд. Молчал — но подался. Это было важно.

Я развернулся к майору.

Вот где была настоящая битва. Не с Поляковым — с ним всё было решено. С Кривцовым. Потому что именно он сейчас держал в руках всё: его группа, его приказ, его решение — уйти или остаться, дать или не дать. Он был процессуальным препятствием номер один. И его нужно было убрать с дороги единственным доступным инструментом — не силой, а логикой, вогнанной в него как гвоздь.

— Майор Кривцов, — я повернулся к нему так же спокойно, как разворачиваются к присяжным, объясняя что-то очевидное людям, которые просто ещё не поняли, что это очевидно. — Вам кто-то сказал сегодня ночью, что здесь будет группа МВД. Правильно?

Он не ответил. Но и не отрицал. Это тоже был ответ.

— Вам сказали, что МВД ведёт несанкционированную разработку. Что нужно прийти раньше, перехватить объект и закрыть вопрос. Вам не сказали зачем. Вы профессионал, вы не спрашиваете зачем. Вы выполняете задачу. — Я сделал паузу. Ровно столько, сколько нужно для того, чтобы человек успел примерить сказанное на себя. — Но есть одна вещь, которую вам не сообщили. Намеренно.

Кривцов молчал. Лицо его было таким же непроницаемым, как двадцать минут назад, когда он вышел из подлеска. Но дыхание изменилось. Я видел пар — едва заметно чаще.

— Человек, которого вы пришли забрать, — я не указал на Полякова, не назвал его, просто обозначил направление взглядом, — является агентом американской разведки. ЦРУ. Стаж работы — предположительно с конца шестидесятых годов. За это время он передал противнику список советской агентуры в Вашингтоне, технические характеристики не менее четырёх образцов вооружений, схему каналов финансирования нелегальных резидентур в Западной Европе. У нас есть доказательная цепочка. Полная. С именами, датами, физическими вещдоками. Эта цепочка — золото с уральских приисков, ювелирные контейнеры для микропленок, ювелир Лихолетов, гражданин Олейник, заведующая магазином Фоминых. Каждое звено задокументировано. Полное дело сейчас находится в Москве, у Министра внутренних дел Щелокова. — Я снова сделал паузу. — В течение двух часов оно будет передано на стол Генерального секретаря. Вне зависимости от того, что произойдёт здесь, в этом парке, следующие сорок минут.

Тишина. Только наст скрипел где-то в стороне — один из бойцов «Альфы» переступил с ноги на ногу. Нервы.

— Это блеф, — произнёс Кривцов. Ровно. Без интонации. Профессиональное опровержение.

— Нет, — сказал я так же ровно. — Блеф — это когда нечем крыть. У меня есть чем.

Я не торопился. Торопятся люди, которых поджимает время. Я давал понять, что время поджимает его, а не меня.

— Майор, давайте я объясню вам ваше правовое положение. Именно сейчас, именно здесь. Если ваша группа уведёт этого человека под защиту Комитета, или если вы обеспечите ему возможность покинуть территорию, — следующий звонок Щелокова будет уже не Генеральному секретарю. Он будет Генеральному прокурору. С одним вопросом: каким образом офицеры КГБ, будучи осведомлены об операции по поимке агента иностранной разведки, не только не оказали содействия, но и воспрепятствовали задержанию? — Я смотрел ему прямо в лицо. Не с вызовом. С сочувствием. Как адвокат, которому жаль клиента, сделавшего неправильный выбор. — Это статья шестьдесят четвёртая, майор. Измена Родине. Часть первая, соучастие в форме попустительства. Отцы системы называли это пятьдесят восьмой, и суть не изменилась. Юрий Владимирович Андропов не будет вас прикрывать. Он сделает из вас козла отпущения прежде, чем вы доедете до Лубянки. Потому что ему нужно будет показать, что Комитет — жертва, а не соучастник. И вы — идеальная жертва. Вы исполнитель. Вы здесь. Вас предупредили. Вы приехали.

Кривцов смотрел на меня. Долго. Я видел, как за его стеклянно-спокойными глазами работает машина — та самая машина советского аппаратного выживания, которую в этой системе затачивали годами. Просчитывай риски. Не лезь под каток. Перестрахуйся.

Где-то за спиной тихо скрипнул наст.

Скворцов. Шафиров держал его в резерве с самого начала — не на входе, а на западном фланге, в мёртвой зоне между двумя секторами. На тот случай, если понадобится человек, которого никто не считал.

Я не повернулся. Не должен был поворачиваться — это разрушило бы всю конструкцию. Скворцов был моим флангом, моим третьим аргументом, которого я не произносил вслух. Пока Кривцов смотрел на меня, пока Поляков держал пистолет и оценивал расклад, Скворцов медленно, шаг за шагом, смещался по левой дуге — туда, где тропа