Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

Я провёл в СССР без малого два года. Приходил сюда с холодным цинизмом туриста, который осматривает экзотику с безопасной дистанции. Но что-то непоправимое произошло по дороге. Алина, которая шла на допрос в подвалы КГБ, пока я лежал в мёрзлых кустах Серебряного Бора. Молчаливый Скворцов, который прыгнул на вооружённого генерала без команды и без страховки. Шафиров, который девять лет ждал этого мартовского утра и стоял сейчас у окна с прямой спиной, потому что иначе просто не умел жить.

Всё это было настоящим. Я не мог больше притвориться, что это ненастоящее.

Но так же пронзительно настоящим был листок с адресом в Мюнхене. И деньги, которые я с таким трудом спрятал и сохранил. И то упрямое обстоятельство, что Нечаев, вчистую проигравший эту партию, по-прежнему существовал где-то внутри системы — живой, уязвлённый, злопамятный, с закрытой папкой в сейфе и моей фотографией на столе. И что человек с газетой у входа в лесопарк — осведомитель, сливший операцию — не был найден и не нейтрализован. Он был где-то рядом. Он знал, как меня зовут.

Согласиться на должность означало добровольно остаться в пределах их досягаемости. Продолжить бесконечную игру в кошки-мышки.

Я сидел в кресле самого властного кабинета, который видел в этой стране, и думал о белоснежном лайнере.

Не о должности, не о Москве — о конкретном, физически осязаемом лайнере. Это была не юношеская романтика и не трусливый побег. Это был грамотный выход из состава учредителей по всем правилам корпоративных войн: забрать свою долю и чисто закрыть дело. Мне не нужна была бессрочная доля в этой советской фирме. Мне нужен был мой золотой парашют и поданный трап.

Где-то далеко за западным горизонтом существовал мир, в котором никто не слышал фамилий Нечаев, Поляков, Андропов. Мир, в котором у меня есть отец с немецкой фамилией и почтовым адресом в сытом Мюнхене. Мир, в котором мои деньги могут стать стартовым капиталом, а не уликой по расстрельной валютной статье.

Я выиграл эту партию — и это был идеальный момент, чтобы забрать фишки со стола и выйти. По-хорошему. Тихо. С выездной визой в кармане.

— Николай Анисимович, — ровно произнёс я, поднимаясь с кресла.

Щелоков выжидательно смотрел на меня. Шафиров у окна — тоже.

— У меня одна просьба. И это не должность.

Пауза была совсем короткой, но я почувствовал её физически.

— Говорите.

— Выездную визу, — без малейшей дрожи в голосе сказал я. — Путёвку на круизный лайнер. Маршрут: Одесса — Средиземноморье.

Щелоков не пошевелился. Лицо не изменилось ни на йоту. Только несколько долгих секунд тяжёлого, пристального взгляда, за которым я не мог прочесть ровным счётом ничего.

В этой системе люди просили о повышении, квартире, машине, защите родственников. Никто в здравом уме не отказывался от должности в центральном аппарате ради туристической путёвки.

Я точно знал, что у него в голове. Он перебирал варианты: сумасшедший, провокатор, человек с двойным дном, набивающий цену. Или просто молодой идиот, не понимающий, от чего отказывается.

Пусть думает что угодно. Я предъявил свой счёт за оказанные услуги. Теперь его ход.

— Будет, — произнёс Щелоков наконец. Одно слово. Он повернулся к секретарю у стены. — Запишите. Разрешение на выезд, туристическая путёвка, лайнер из Одессы. Средиземноморский маршрут. Оформить срочно через ОВИР, моя личная санкция.

Человек у стены молча кивнул и пометил что-то в папке.

Сделка закрыта.

Я стоял посреди кабинета и ощущал что-то странное — не облегчение и не радость, а лёгкое головокружение, которое бывает от нехватки кислорода на высоте. Когда всё, к чему ты шёл через кровь и грязь, материализуется в одном коротком кивке человека в финском костюме — и ты не знаешь, что делать с этой внезапной лёгкостью.

Щелоков отвернулся и заговорил с Шафировым — оперативные детали, сроки, бумажная передача материалов. Скучный разговор двух системных людей, у которых впереди рутинная бюрократическая работа.

За тяжёлыми бархатными шторами Москва уже проснулась. Серый мартовский свет висел над городом — тяжёлый, грязный, неподвижный. А где-то далеко за этим небом было совершенно другое небо. Свободное. Синее, с солью и йодом в воздухе.

Я развернулся и зашагал к дубовым дверям. Взялся за прохладную бронзовую ручку.

— Альберт.

Голос Шафирова. Тихий. Я остановился, но не обернулся. Рука замерла на бронзовой ручке.

— Ты же не серьёзно?

Три простых слова. Без ударения, почти без интонации. В них не было удивления или осуждения — просто горький вопрос человека, которому жизненно важен мой ответ.

Но я не обернулся.

Я нажал на ручку, толкнул тяжёлую дверь и вышел в пустой коридор.

Часть 4: Цена свободы Глава 13: Сборы

Квартира умирала.

Не в переносном смысле — в буквальном. Я методично, комната за комнатой, вынимал из неё жизнь. Снимал фотографии, складывал книги, выгребал одежду — и пространство становилось тем, чем было на самом деле: бетонной коробкой с низкими потолками и батареей, которая грела до середины комнаты.

Апрель в Энске — не весна. Затянувшееся прощание зимы с жизнью. За окном текло, капало, хлюпало. Грязный снег лежал серыми кучами, из-под которых проступала прошлогодняя листва. Воздух пах талой водой, сырой штукатуркой и чем-то неуловимо тоскливым — тем специфическим запахом советских панелек, который не выветривается никогда.

Я стоял посреди спальни с картонной коробкой в руках и смотрел на голую стену. Обои в мелкий ромбик, пожелтевшие от табачного дыма, с выцветшим прямоугольником — контуром перекидного календаря, оставшегося от прежних жильцов. Я его не снимал и не вешал: он просто был. Теперь его не было, и стена выглядела как страница с вырванным абзацем.

Я никогда не любил эту квартиру. Получил по ордеру, обставил казённой мебелью, прожил полтора года как во временном офисе. Перевалочная база между прошлой жизнью и будущей. Место, которое я собирался покинуть с первого дня.

И вот — покидаю. А квартира упёрлась. Каждая вещь, которую я снимал с полки, каждая тарелка, которую заворачивал в газету, — цеплялась за пальцы с тихим сопротивлением. Бред, конечно. Профессиональная деформация. Когда два года живёшь в чужом теле — начинаешь одушевлять предметы. Симптом, а не сантименты.

Я поставил коробку на пол и достал из кармана пиджака список. Обычный лист из блокнота, исписанный моим почерком. Одиннадцать пунктов. Каждый — с фамилией,