Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

Алина развернулась и ушла. Не хлопнув дверью. Просто ушла в соседнюю комнату, где стоял её письменный стол с учебниками и настольной лампой.

Я стоял среди коробок и слушал тишину.

А потом тишина сломалась.

Она плакала. Тихо. Почти беззвучно. Стиснув зубы, прижав ладонь ко рту — я знал это, потому что именно так плачут люди, которые не хотят, чтобы их слышали. Панельные стены в хрущёвках — не стены, а картон. Через них слышно всё: как сосед справа чихает, как дети этажом ниже учат гаммы на расстроенном пианино. И как моя жена давит в себе звук, превращая его в тугой горячий ком.

Я знал, как звучат истерики. Слышал десятки раз — в допросных, в изоляторах. Истерика — это громко, это надрыв, это выплеск. С ней можно работать.

Тихий плач — другое. Человек плачет так, когда понимает, что проиграл дело, по которому не подавал иска. Судья ушёл, зал пуст. Обжаловать нечего.

Я сел на коробку. Она просела — внутри книги. Учебник по криминалистике, Сименон, «Двенадцать стульев», которые Алина подарила мне на день рождения с надписью на форзаце: «Моему авантюристу — ищи стулья дальше».

Я сидел и слушал. И ничего не делал. Не встал, не пошёл к ней, не обнял, не сказал тех правильных слов, которые полагается говорить в таких случаях. Потому что правильных слов не существовало. Любое было бы ложью — либо о том, что остаюсь, либо о том, что мне всё равно.

Ни то, ни другое не было правдой.

* * *

Ночь. Трубы потрескивают, бормочет чей-то телевизор этажом ниже. Тишина — и в ней капает кран на кухне. Кап. Кап. Третий месяц собирался поменять прокладку. Теперь уже не поменяю.

Алина лежала рядом. На боку, спиной ко мне, подтянув колени к груди. Дышала ровно — слишком ровно для спящего человека. Мы оба знали, что она не спит. И оба делали вид.

Лунный свет лежал на потолке косой полосой — тонкий, водянистый, апрельский. Я подводил баланс.

Щелоков — союзник. Путёвка оформлена. Маршрут: Одесса — Пирей — Неаполь — Барселона. На каждой стоянке — от четырёх до восьми часов свободного схода на берег. Достаточно, чтобы взять такси до ближайшего западного консульства и не вернуться на борт к контрольному времени.

Активы конвертированы. Не в глупую наличную валюту, с которой берут на одесской таможне, — в камни. Компактно, надёжно, спрятано так, что ни один таможенник не нащупает. Стартовый капитал, достаточный для первых месяцев в Европе.

Спрятанные письма биологического отца — Ханса Вайдрица. Старые, пожелтевшие, тайно сохранённые — о которых здесь не знает ни одна живая душа. Железная документальная база для подтверждения родства и подачи на немецкое гражданство по крови. Крюк, на который можно повесить новую жизнь.

Нечаев. Проиграл, но не уничтожен. Я видел таких людей: проигрыш не ломает их — консервирует. Он будет ждать. Год, два, пять. В системе, где всё подшивается и ничего не сжигается, мой след останется навсегда. Папка с моей фамилией лежит в его сейфе. Рано или поздно кто-нибудь её откроет.

Уехать — значит выйти из-под юрисдикции. Навсегда. Закрыть дело, обнулить претензии. Грамотный выход из состава учредителей: кредиторы получили своё, учредитель покинул страну первым доступным рейсом.

Остаться — значит продолжить игру. С теми же противниками, на том же минном поле. Без козырей — козырь Щелокова я уже разыграл. Второго такого не будет.

Логика кричала: уезжай. Холодный расчёт, на котором я строил каждый шаг последних двух лет: уезжай, пока ворота открыты. Ты здесь чужой. Ты всегда был чужой. Ты пользовался этими людьми — Шафировым, Мамонтовым, Скворцовым, Ситниковым — как инструментами для достижения своей цели. Каждый из них получил от тебя то, что хотел. Контракт исполнен. Обязательства погашены. Свободен.

Ничто тебя не держит.

Я повторил это слово — и оно не сработало.

Потому что рядом лежала женщина, которая месяц назад сидела на жёстком стуле в допросной КГБ со следом от захвата на запястье. И не сдала меня. Ни слова, ни намёка, ни единой зацепки для Нечаева. Она не знала, что именно я прячу. Но знала, что прячу. И молчала. Не потому что боялась — потому что решила.

Этот молчаливый выбор не укладывался ни в одну из моих привычных метафор. Не сделка, не выгода, не лояльность наёмника. Из какого-то другого словаря, в котором мне не хватало слов.

Кран продолжал капать. Кап. Кап.

Всё по плану. Щелоков дал добро. Через десять дней я буду стоять на палубе и смотреть, как советский берег превращается в серую полоску, в ниточку, в ничто.

Всё по плану. Я повторял это как адвокат, зачитывающий подзащитному условия сделки с обвинением — ровным голосом, без пауз. Каждый пункт на месте.

Сон не шёл.

* * *

Проснулся от света. Апрельское солнце било в окно без штор — снял вчера и забыл повесить. Начало восьмого. Алинина половина кровати — пустая, простыня прохладная. Ушла рано.

Босиком по холодному линолеуму на кухню. Пусто, непривычно голо: половина посуды в коробках, на стене — жирный след от часов, уехавших к Кларе. Чайник на плите ещё тёплый. Чашка в раковине — одна. Пила чай одна, на рассвете, в пустой кухне. Не дождавшись меня.

На столе стоял стакан с водой — мой, привычка с вечера. Рядом со стаканом лежал листок бумаги.

Не записка. Не письмо. Рисунок.

Альбомный лист, помятый с одного края. Цветные карандаши — шестицветные, из «Детского мира», тридцать копеек за коробку. Детский, корявый, с той неуклюжей честностью, которая бывает только у восьмилетних: пропорции нарушены, лица — кружочки с точками, ноги — палки, руки — палки покороче.

Четыре фигуры. Высокий человек в чём-то похожем на пиджак. Фигура поменьше — жёлтые волосы, голубое платье. Женщина в фартуке с красными кружками на щеках. И маленькая девочка с косичками, которая держит на руках рыжее одноглазое нечто — соседского кота Партизана, того самого, который, по словам Марты, ворует картошку сквозь закрытые двери.

Под рисунком — надпись. Большие, неровные буквы с наклоном влево: «Моя семья».

Я стоял босиком на холодном линолеуме, держал в руках листок за тридцать копеек — и не мог пошевелиться.

Моя семья.

Марта нарисовала это на прошлой неделе, когда Клара привозила её в город. Оставила Алине или забыла на столе — неважно. Важно другое. Восьмилетний ребёнок, знавший меня полтора года, нарисовал меня в составе своей