Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

который использовал её как легенду прикрытия. Женился для статуса. Выбрал дочь прокурора — осознанно, расчётливо, как выбирают юрисдикцию для регистрации фирмы: удобно, выгодно, минимум рисков.

Вот только расчёт дал сбой. Где-то на полпути — между первой ночью в новой квартире и тем утром, когда она принесла мне чай в кровать и сказала «ты разговариваешь во сне по-немецки, но я никому не скажу» — где-то там произошло короткое замыкание, которого не было в бизнес-плане.

Она стала не функцией. Она стала тем, чем не должна была становиться.

Я смотрел на фотографию. Лампа гудела — старая, настольная, с треснувшим плафоном. Ветер из форточки шевелил край банковской выписки. В тишине пустой квартиры было слышно, как дышит дом: трубы, стены, чей-то кашель наверху.

Алина на снимке смотрела мне в глаза. Без упрёка, без вопроса. Просто — смотрела. С тем выражением, которое бывает у людей, когда они верят. По-настоящему, без всякого двойного дна. Без пунктов и подпунктов. Без срока давности.

Я попытался выстроить аргумент. Любой. «Это эмоции. Эмоции — ненадёжный свидетель. В суде они ничего не стоят». Или: «Через год она забудет. Молодая, красивая, дочь прокурора — найдёт другого. Получше». Или: «Ты ей не муж. Ты — арендатор чужого тела. Когда-нибудь она это поймёт и будет благодарна, что ты ушёл».

Аргументы выстраивались. Логичные, стройные, процессуально безупречные.

И рассыпались. Один за другим — как карточные домики на сквозняке.

Потому что с фотографии смотрела женщина, которая не подавала иска. Которой никто ничего не обещал. Которая выбрала сама — без контракта, без гарантий, без единой зацепки, кроме дурацкой веры в то, что человек рядом с ней — стоит того.

А я собирался доказать ей, что нет.

* * *

Я долго сидел. Не знаю сколько — часы уехали к Кларе вместе с настенными. Лампа гудела. Ветер стих. За стеной сосед выключил телевизор — программа «Время» закончилась, значит, около половины десятого. Или позже.

Судебное заседание в моей голове зашло в тупик. Обвинение — уезжай, это единственный разумный ход — не смогло предъявить ни одного довода, который перевесил бы маленькую чёрно-белую фотографию шесть на девять.

Защита молчала. Ей нечего было говорить. Она просто положила на стол вещдок — и ждала.

Я сложил письма. Все три конверта — нотариальный, банковский, личный. Вложил между страницами фотографию. Аккуратно, чтобы не помять.

Убрал пачку во внутренний карман пальто.

Встал. Выключил лампу. Комнату залила темнота — густая, глухая, пахнущая пылью и побелкой.

Я не выбросил письма. Не порвал. Не сжёг. Ещё нет.

Но и не достал.

Просто стоял в темноте пустой квартиры, в пальто, с пачкой чужих надежд во внутреннем кармане, — и не мог сделать ни одного из двух единственных движений, которые имели смысл: выбросить или спрятать обратно.

Потому что выбросить — означало остаться. А спрятать — означало уехать. И ни к одному из этих решений я не был готов. Инженеры не любят уравнений с тремя неизвестными. Юристы не любят приговоров, которые выносят сами себе.

Утром — поезд. До утра — целая ночь. Целая ночь в пустой квартире, в которой ещё пахнет её духами, и на кухонном столе лежит рисунок с четырьмя палочными фигурками.

Моя семья.

Две буквы, которые не укладывались ни в один из моих конвертов.

Глава 15: Порт Одессы

Одесса пахла иначе.

Не как Энск — с его мёрзлой глиной, выхлопом «Газонов» и привокзальной хлоркой. Не как Москва — с её метрополитеновским сквозняком и казённым паркетом высоких кабинетов. Одесса ударила в лицо солью, йодом, мазутом и чем-то ещё — тяжёлым, портовым, гниловатым, как запах рыбы, которую не успели убрать с причала. Запах был грубый, физический, абсолютно реальный.

Запах границы. Именно так пахнет черта, которую переходят в одну сторону.

Я вышел из такси на площади перед Морским вокзалом в половине девятого утра. Водитель — усатый одессит в кожаной кепке — назвал три рубля за десять минут от вокзала, и я заплатил не торгуясь. Последние советские рубли. Через неделю они будут стоить не больше фантиков. Чемодан в правой руке, путёвка «Интуриста» и загранпаспорт — в левой. Чемодан весил одиннадцать килограммов — я знал точно, потому что взвешивал его ночью на почтовых весах в гостинице «Красная», когда дежурная задремала за стойкой. Одиннадцать кило — это две смены белья, электробритва «Харьков», парадный костюм, пара книг для прикрытия и ничего, что заинтересовало бы таможню.

Всё, что стоило денег, было не в чемодане.

Морвокзал оказался проще, чем я ожидал. Бетонная коробка с колоннадой, пытавшейся изобразить сталинский ампир, но выглядевшей так, будто архитектор капитулировал на третьей колонне. Перед зданием — две милицейские машины и «газик» погранвойск. Стандартный комплект для выпускного вечера советского гражданина, уходящего в капиталистическое плавание.

Документы — во внутреннем кармане пиджака: путёвка «Интуриста», загранпаспорт серии «ОЗ» с фотографией, на которой я выглядел как человек, задержанный за мелкое хулиганство, таможенная декларация. Графа «валютные ценности» — прочерк. Графа «ювелирные изделия» — прочерк. Графа «предметы, подлежащие обязательному декларированию» — тройной прочерк.

Камни лежали в подошвах ботинок — чешских полуботинок «Цебо», которые Ситников переделал за ночь. Полая стелька, тонкий слой свинцовой фольги — на случай, если таможня решит пропустить обувь через рентген, хотя шансы на это были примерно такие же, как шансы Советского Союза выиграть чемпионат мира по капитализму. Три камня. Стартовый капитал на первые шесть месяцев в Мюнхене. Ровно столько, чтобы нанять адвоката, подать на гражданство по крови и продержаться, пока наследство Вайдрица не перейдёт в мои руки через баварский суд.

Чистый расчёт. Закрытие контракта, в котором все пункты согласованы, осталось поставить печать.

Пограничник за стеклом — лет двадцати пяти, с капитанскими звёздочками — посмотрел на паспорт, потом на меня, потом снова на паспорт. Я знал эту пляску взглядов. Сам проделывал её тысячу раз, только с другой стороны стекла.

— Цель поездки?

— Круиз. Путёвка «Интуриста», маршрут «Одесса — Пирей — Неаполь — Марсель — Барселона — Одесса».

— Кем работаете?

— Следователь МВД.

Он посмотрел чуть дольше, чем требовалось. Следователь МВД на круизном лайнере — не самый типичный пассажир. Обычно такие путёвки доставались партфункционерам среднего звена и передовикам производства, которым посчастливилось перевыполнить план в нужный квартал.

Но где-то в системе, невидимая для этого капитана, стояла пометка, которую оставил человек с Огарёва, шесть. Пометка, означавшая: пропустить, не задерживать, вопросов не задавать.

Щелоков платил долги аккуратно.