Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

неподвижные, немецкие цифры. Мне хватит на год — даже на два, если экономить. За это время можно легализоваться, получить документы, начать работу. Юридическое образование — пусть советское, пусть кривое — всё равно юридическое. Язык выучу за полгода. Через три года буду стоять на ногах. Через пять — нанимать сотрудников. Через десять...

Через десять я буду сидеть за столом побольше. В кабинете получше. С видом из окна не на энский двор с мусорными баками, а на баварские крыши. Один.

Слово выскочило само. Я не планировал его. Оно просто встало в конце предложения — как точка, которую поставил не ты.

Один.

* * *

Я взял третье письмо снова. Перечитал последнюю строку. «Береги себя».

Ханс Вайдриц написал это за четыре месяца до смерти. Шестидесятидвухлетний инженер из Мюнхена, который прожил жизнь один — по собственному выбору, по собственной трусости, по собственному аккуратному расчёту. Не плохую, не великую. Обычную. Квартира, работа, пиво по пятницам.

Пиво по пятницам. Один.

Вот кем я стану. Не через десять лет — сейчас. В ту секунду, когда сойду с трапа в Пирее и не вернусь к контрольному времени. Свободный, обеспеченный, юридически безупречный гражданин ФРГ Альберт Вайдриц. Наследник, вступивший в права. Имущество получено, дело закрыто.

И ни одного человека, которому есть дело, жив ты или нет.

Нет — это неправда. Именно поэтому меня и выворачивало. Потому что такие люди были. Стояли в списке, которому не полагалось существовать: Алина, Клара, Марта, Скворцов, Мамонтов. Даже Журбина — с её сонными глазами и железной памятью.

Я привык называть это «полезными контактами». Полтора года пользовался ими как инструментами, как наёмной рабочей силой в операции под названием «Чапыра выбирается из этой дыры». Каждому отводилась функция. Шафиров — крыша. Мамонтов — силовой ресурс. Скворцов — оперативная поддержка. Алина — легитимация. Клара — тыл.

Функции. Красивое, удобное слово. Им можно объяснить всё и не объяснить ничего.

Функцией Алины было сидеть на жёстком стуле в допросной КГБ и молчать? Функцией Клары — кормить меня супом в пять утра, говорить, что я стал настоящим, и передавать конверты с мюнхенскими штемпелями, не задавая вопросов? Функцией Марты — рисовать одноглазого кота и подписывать «Моя семья»?

Клара. Я вернулся к ней мыслями — и не смог отвернуться.

Она передала настоящему Альберту этот пакет. Откуда — неизвестно. Через кого — неизвестно. Женщина, которая работает на почте в посёлке, растит племянницу одна и варит борщ из того, что есть, — каким-то непостижимым образом протянула ниточку от баварского нотариуса до кухни в Сосновке. Мимо перлюстраторов. Мимо первых отделов. Мимо всевидящего ока Комитета, которое читает каждое письмо с иностранными марками. И не просто протянула — а ни разу за все годы не проговорилась, не намекнула, не попросила объяснить, что в конвертах.

Неосновательное обогащение — статья четыреста семьдесят третья ГК РСФСР. Лицо, которое без установленных законом оснований приобрело имущество за счёт другого лица, обязано возвратить неосновательно полученное. Клара не знала этой статьи. Она вообще ничего не знала про мои юридические аналогии. Она просто сделала — и молчала. Как молчат люди, которые дают и не считают.

А я собирался принять подарок и исчезнуть. Сесть на лайнер и раствориться. Без записки, без объяснения, без «спасибо». Без возврата. Как вор, выносящий добро из дома, который его приютил.

Я прикурил. Спичка чиркнула громко в пустой комнате — и звук улетел вверх, к потолку, отразился и вернулся. Эхо. В обставленной квартире эха не бывает.

Дым повис в неподвижном воздухе. Пепел упал на стол — рядом с мюнхенским адресом.

Знаешь, Вайдриц-старший, у нас с тобой одна проблема. Мы оба — трусы. Ты испугался ехать за женщиной в сорок девятом и прожил жизнь один. Я боюсь остаться — и собираюсь повторить твой фокус.

Разница в деталях: ты потерял одного человека. Я потеряю шестерых. Но формула та же. Инженеры не любят уравнений с тремя неизвестными. Юристы не любят обязательств без срока давности.

Ещё одна разница: тебе никто не подавал билет на блюдечке. Ты просто не поехал. А мне подала — родная сестра, собственными руками, на той самой кухне, где пахнет берёзовыми дровами и кот Партизан ворует картошку сквозь закрытую дверь. И я собираюсь принять подарок и уйти.

Я затушил сигарету о край стола. Прожжённое пятно на казённом лаке — ещё одна метка, которую я оставлю после себя в этой квартире. Царапина, ожог, четыре дырки от дюбелей. Полная опись следов пребывания гражданина Чапыры. Негусто.

* * *

Двадцать три часа. Последний вечер в Энске. Завтра — поезд до Одессы. Через три дня — трап лайнера. Через неделю — Пирей.

Я собирал письма обратно в стопку — аккуратно, конверт к конверту, как учили на юрфаке: материалы дела подшиваются в хронологическом порядке, каждый лист — в свою рубашку.

Из третьего конверта выскользнула фотография.

Маленькая, шесть на девять, с обрезанными ножницами краями — как делали в любом советском фотоателье. Чёрно-белая. Я точно помнил, что не клал её сюда. Или — клал? Машинально, в какой-то момент, когда перебирал документы и прятал их от всех — от Алины, от Скворцова, от самого себя?

Не важно.

На фотографии — ЗАГС. Районный, на улице Куйбышева, второй этаж, комната с фикусом и портретом Ленина на стене. Я в костюме — том самом, сером, единственном приличном, который Клара перешивала за ночь. Рядом — Алина.

Опять Клара. Костюм перешивала она. Конверты передала она. Суп варила она. Марту растила она. Присутствие сестры прошивало мою жизнь, как нить прошивает ткань — невидимая, пока не начнёшь тянуть. Стоит потянуть — и всё расползётся.

Но я смотрел не на костюм. Я смотрел на Алину.

Она смотрела в объектив.

Не в камеру — в объектив. Есть разница. Люди, которые позируют, смотрят в камеру: улыбаются, поправляют волосы, принимают выражение лица, подходящее случаю. Алина не позировала. Она смотрела сквозь линзу — так, будто за ней стояло будущее, и она пыталась его разглядеть.

Лицо — открытое. Без защиты, без второго дна, без того рентгеновского прищура, к которому я привык за последний год. Молодая женщина — двадцать три года, боже мой, двадцать три — которая верит в то, что происходит. Верит, что мужчина рядом с ней — настоящий. Что он не врёт. Что завтра будет похоже на сегодня.

Она ошибалась. По всем пунктам.

Я не был настоящим. Я был попаданцем, мошенником, чужаком в чужом теле,