Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

Таможенный досмотр занял четырнадцать минут. Чемодан открыли, прощупали подкладку, проверили корешки книг — Драйзер, «Финансист», и Чехов для отвода глаз. Декларацию сверили с содержимым. Сходилось — потому что сходиться было нечему. Пустой чемодан с пустой декларацией. Таможенник поставил штамп и потерял ко мне интерес.

Ботинки никто не трогал. Я прошёл мимо последнего стола, где лысоватый инспектор в очках сверял списки, получил обратно паспорт с проходным штампом и вышел в длинный бетонный коридор, который вёл к причалу. Коридор пах краской и морем. Стены — голые, серые, без единого плаката. Будто государство считало, что плакат «Счастливого пути, советский турист!» — это уже слишком.

Я вышел на пирс — и остановился.

Лайнер стоял у причальной стенки, как огромное белое здание, которое кто-то по ошибке спустил на воду. «Шота Руставели» — двести пятнадцать метров, шестнадцать тысяч тонн, построен в Висмаре, ГДР. Белый корпус, тёмно-синяя ватерлиния, чёрная труба с красной полосой. Он был такой громадный, что казался неподвижным — не корабль, а кусок другого берега, к которому нужно перейти по трапу.

Трап — длинный, крутой, с перилами из нержавеющей стали и резиновыми ступенями — шёл от причала вверх под углом, который заставлял задирать голову. Не на палубу поднимаешься. На другой уровень существования.

Процессуально сделка закрыта. Паспорт получен. Граница пройдена. Система зафиксировала отказ от претензий. Я свободен — юридически, фактически, физически. Впервые за два с половиной года в этом теле.

Оставалось подняться.

Я сделал шаг к трапу — и увидел их.

* * *

Они стояли на открытой галерее Морвокзала — на втором ярусе, за бетонным ограждением смотровой площадки. Именно туда пускали провожающих: не на пирс, не к трапу, не на причальную стенку — а на террасу с видом на море и корабли, отделённую от пограничной зоны тремя рядами заграждений и автоматчиком на каждом углу. Между нами была не просто дистанция — между нами была государственная граница.

Метров семьдесят. Может, восемьдесят. С причала, задрав голову, я видел их как фигурки на балконе — маленькие, но отчётливые на фоне серого бетона и апрельского неба.

Их было пятеро.

Клара — в тёмном платке, который она надевала по особым случаям. Я видел этот платок дважды: на похоронах соседки в Сосновке и когда Марта пошла в школу. Третий раз. Она стояла прямо, без суеты, с тем выражением, которое бывает у женщин, привыкших провожать. Она ведь провожала мужа — настоящего, первого, — и он не вернулся. Теперь брата. И тоже знала.

Рядом — Марта. Я не сразу узнал. Косичек не было — подстриглась коротко, неровно, как стригут в районных парикмахерских за тридцать копеек. Выросла. Или мне казалось. В детях всё меняется быстро — отвернёшься на месяц, и перед тобой другой человек. Она держала Клару за руку и смотрела на лайнер снизу вверх — с тем восторгом, с каким дети смотрят на вещи, которые больше их в сто раз.

Скворцов — чуть поодаль, в штатском, в сером пиджаке, который сидел на нём, как седло на корове. Руки в карманах. Если он приехал в Одессу — а это двое суток поездом, плюс отгул за свой счёт, — значит, всё серьёзно. Скворцов не делал жестов. Скворцов делал поступки.

Журбина — позади всех, как человек, не уверенный, что имеет право стоять в первом ряду. Сонные глаза. Сумочка через плечо. Полтора года рядом — протоколы, папки, молчаливое исполнение. Ни разу не спросила «зачем». Приехала в Одессу провожать начальника. Я даже не помнил, говорил ли ей когда-нибудь «спасибо».

Не говорил.

И Алина.

Ближе всех к ограждению. Светлое пальто — то самое, демисезонное, которое мы покупали на рынке в ноябре. Она долго мерила три штуки, а я стоял рядом, думая о чём-то оперативном. Пальто было ей чуть велико — и сейчас, на ветру, хлопало полами, как парус, и от этого она казалась тоньше. Младше. Уязвимее.

Не плакала. Не махала. Просто стояла и смотрела — через семьдесят метров апрельского воздуха, через государственную границу, через ряды заграждений — и в её взгляде не было ни упрёка, ни мольбы. Было что-то другое. Что-то, для чего у юристов нет термина, а у циников — защиты.

Двадцать три года. Двадцать три года — и она стояла на продуваемой галерее одесского Морвокзала в пальто, которое ей велико, и провожала мужа, который врал ей с первого дня. Который женился на ней ради статуса и прокурорской фамилии. Который использовал каждого из этих пятерых как инструмент в операции «Чапыра выбирается из этой дыры». И она это знала — или чувствовала, что то же самое. Алина не дура. Она дочь прокурора. Она умеет читать людей.

И всё равно стояла.

Я стоял у трапа с чемоданом и не мог двинуться.

Никому не говорил. Ни дату, ни маршрут, ни рейс. Но Скворцов — опер. Ему ничего не стоило поднять связи в транспортной милиции, пробить мою бронь и вычислить маршрут до минуты. А дальше — Мамонтов. Ему оставалось только скомандовать. Посадил всех на скорый, билеты — через транспортников, бронь на Скворцова. Сам не приехал — но сделал так, чтобы приехали они. Мог ведь просто позвонить. Мог сказать: «Не дури». Мог приехать и устроить сцену. Вместо этого — собрал пятерых и выставил на галерее. Без слов, без объяснений. Как выставляют вещественные доказательства перед присяжными: молча. Смотрите сами. Делайте выводы.

Скворцов поднял руку. Коротко, без размаха. Не приветствие — подтверждение. «Мы здесь».

Потом сложил ладони рупором и крикнул — ветер с моря рвал слова, но я разобрал: «Мамонтов передал — ждём!»

«Ждём».

Одно слово. Не «ждали» — прошедшее, которое можно закрыть. Не «будем ждать» — обещание, которое выдохнется. «Ждём» — настоящее. Длящееся. Без срока давности.

Неучтённые кредиторы. Так это называется в ликвидационном производстве — когда предприятие закрыто, имущество распродано, а на пороге появляются люди, о которых все забыли. Или не забыли — надеялись, что не придут.

Они пришли. Стояли на галерее и не требовали ничего. Не предъявляли исков. Не просили алиментов. Не размахивали расписками. Просто стояли — и это было хуже любого иска.

Иск можно оспорить. Долг — реструктурировать. Претензию — отклонить.

А что делать с людьми, которые тряслись двое суток в плацкарте, чтобы постоять на галерее Морвокзала полчаса и посмотреть, как ты уходишь?

Я поднял чемодан и начал подниматься по трапу.

Каждый шаг отдалял меня от бетона на тридцать