Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

сантиметров. Каждый шаг приближал к белому борту. Арифметика простая, одномерная, как вектор. Точка А — причал. Точка Б — палуба. Расстояние — двадцать четыре ступени. Я знал это, потому что накануне вечером, стоя в гостинице у окна с видом на порт, пересчитал ступени трапа в бинокль. Бинокль украл из номера какого-то командировочного, который оставил дверь незапертой. Привычка. Подготовка к операции. Только операция эта была против самого себя.

* * *

Ступени пружинили. Ветер с моря бил в лицо, швырял запах соли и солярки, трепал полу пальто. Поручень — холодная апрельская нержавейка.

Я поднимался и считал ступени. Привычка из первых дней в этом теле, когда считал всё: шаги, секунды, рубли. Цифры были единственным, что не менялось при переходе из мира в мир. Арифметика одинакова в двадцать первом веке и в семидесятых.

На двенадцатой остановился.

Не от одышки. Не от страха. Остановился, потому что обернулся.

Отсюда, с середины трапа, они были далеко — на галерее Морвокзала, за ограждением, на другой стороне пограничной черты. Маленькие. Как фигурки на архитектурном макете — белые человечки, которых расставляют рядом с моделью здания для масштаба. Пять фигурок на бетонной террасе, на фоне серого апрельского неба.

Марта увидела, что я встал. Подняла обе руки и замахала — отчаянно, широко, всем телом. Так машут дети, которые не научились экономить движения. Так машут, когда верят, что если махать сильнее — человек вернётся.

Алина не махала. Стояла, чуть наклонив голову, ветер перебирал волосы. И смотрела.

Я знал этот взгляд. Она смотрела так на фотографии из ЗАГСа — сквозь линзу, в будущее. С тем выражением, которое бывает, когда верят по-настоящему, без контракта.

Разница: тогда верила, что останусь. Сейчас знала, что уезжаю. И смотрела точно так же.

Гудок.

Он ударил сверху — оглушительный, густой, вибрирующий в перилах, в ступенях, в рёбрах. Первый — пятнадцать минут до отхода. Басовая нота, которая забиралась под кожу и стояла там, гудела, не отпускала. Чайки взлетели с крыши Морвокзала. На галерее Марта зажала уши. Клара положила ей руку на плечо.

Пятнадцать минут. В суде этого не хватает даже на оглашение резолютивной части. В жизни — достаточно, чтобы подняться на палубу, найти каюту, бросить чемодан и в последний раз посмотреть на берег, который останется за кормой.

Или — чтобы спуститься.

Я стоял посередине трапа. Ровно посередине — между двенадцатой и тринадцатой ступенями. Подо мной — маслянистая чёрная вода с окурками и радужными разводами солярки. Позади — причал, люди, страна, в которой расстреливают за валюту. Впереди — белый борт, Средиземное море, а дальше — Мюнхен, наследство Вайдрица, новая фамилия.

Я полез во внутренний карман.

Пачка лежала там, где я оставил её вчера ночью. Плотная бумага, заграничные конверты, штемпели с готическим шрифтом. Между страницами — фотография из ЗАГСа. Мой пропуск. Мой трамплин.

Достал. Ветер тут же схватил — потянул, затрепал, зашелестел. Я держал обеими руками, чемодан зажав коленями.

Три конверта. Нотариальный, банковский, личный. Пять фигурок на галерее. Два мира — по обе стороны трапа.

Ветер дёрнул сильнее — и один листок выскользнул.

Я не успел перехватить. Бумага вырвалась из пальцев — резко, как вырывается птица, — с тем шелестом, который издаёт лист, подхваченный потоком. Первая страница нотариального уведомления. Мюнхенский адрес. Готический заголовок «Bayerisches Notariat». Фамилия, которая могла бы стать моей.

Листок взмыл, перевернулся, завис на мгновение между бортом лайнера и причалом.

Потом начал падать.

Медленно. Планируя, покачиваясь, ловя воздух то одним краем, то другим. Мимо белого борта, мимо якорной цепи, мимо ржавых заклёпок ватерлинии. Я следил за ним, не в силах оторвать взгляд.

Мюнхенский адрес падал в одесскую воду.

Коснулся поверхности — лёг плашмя, как кладут документ на стол, когда дело закрыто. Чёрная маслянистая вода приняла его, потянула, обняла краями. Готический шрифт потёк. Через три секунды это был уже не документ — мокрая бумага, тонущая между пирсом и бортом.

Я стоял и смотрел, как тонет мой пропуск.

Перевёл взгляд на галерею.

Марта — по-прежнему махала. Клара — неподвижна, губы сжаты. Скворцов — руки в карманах, подбородок поднят. Журбина — чуть в стороне, как всегда.

Алина — смотрела.

И я понял.

Не осознал — понял. Телом, кожей, тем местом под рёбрами, которое два с половиной года отказывалось подчиняться юридической логике.

Мюнхенский адрес — мечта одинокого человека. Она работает, только если не к кому возвращаться. Если на галерее пусто. Если телеграмм нет. Если никто не трясётся двое суток в душном плацкарте, чтобы постоять полчаса и увидеть, как ты уходишь.

Вайдриц-старший писал эти письма, потому что не хватило решимости приехать. Сидел в Мюнхене и слал бумагу вместо себя. Конверты вместо присутствия. Наследство вместо жизни.

Я собирался повторить его ошибку — только в обратную сторону. Он не приехал за женщиной в сорок девятом. Я собирался уехать от женщины в семьдесят седьмом. Направление разное. Формула — та же. Трус, бегущий от обязательств, которые не имеют срока давности.

Два с половиной года я выстраивал эту схему. Каждый ход — выверенный. Каждый человек — на своём месте. Шафиров — крыша. Мамонтов — сила. Скворцов — оперативная поддержка. Алина — легитимация. Клара — тыл. Функции. Красивое, удобное слово.

А потом функции приехали в Одессу и встали у ограждения на галерее. И выяснилось, что у функций есть лица. И глаза. И тёмные платки, в которых провожают тех, кто не вернётся.

Гудок ударил снова. Второй — десять минут. Палуба над головой загудела.

Матрос у верхнего края трапа крикнул: «Гражданин! Поднимайтесь! Трап убираем!»

Девять минут.

Я посмотрел вверх — на белый борт, на открытую дверь, на матроса. Пирей, Неаполь, Марсель. Свобода.

Посмотрел на галерею — на пять фигурок у ограждения. На бетон. На советское небо. На Марту, которая всё ещё махала обеими руками — как будто от этого зависело всё.

И понял, что сделаю следующим движением.

Глава 16 : Моя корпорация

И понял, что сделаю следующим движением.

Руки сделали это раньше, чем голова успела выстроить логический аргумент. Я отступил от красной черты, нанесенной на гранитный пол перед стеклянной будкой пограничного контроля. Шаг назад. Ещё один.

Прапорщик в зеленой фуражке за стеклом поднял на меня выжидающий, колючий взгляд. Дальше был жесткий досмотр, нейтральная зона и трап. Точка невозврата. Рубикон, за которым кончалась советская юрисдикция и начиналась моя персональная свобода.

Я отрицательно мотнул головой, развернулся и пошёл прочь.