Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

после которой не возвращаются. Я просчитал это методично, как задачу, у которой есть решение: путёвка через профсоюз, документы, нужный человек на таможне. Схема рабочая. И ни разу — ни разу — не думал про то, как Марта будет смотреть на пустой стул.

Я взял кружку. Отпил. Поставил.

--- Я не уезжаю, --- сказал я.

Марта кивнула с таким видом, будто это было очевидно.

--- Я знаю, --- сказала она и потянулась за вторым куском хлеба.Я смотрел на неё и думал, что она, наверное, единственный человек в этом доме, который не притворялся. Алина держалась — это требовало усилий, я видел. Клара была спокойна — но это был другой покой, не лёгкий, а выношенный, как мозоль. А Марта просто жила. Ела хлеб, болтала про кота, спрашивала про пистолет. Ей не нужно было ничего изображать, потому что у неё не было причин изображать.

Я достал приёмник из внутреннего кармана — незаметно, под столом — и взглянул на лампочку. Тёмная. Сигнала не было. Я убрал прибор обратно.

Ситников говорил: сорок часов максимум, батарея не резиновая. Если портсигар застрянет в промежуточной точке, маяк сядет раньше, чем они успеют запеленговать. Я знал это. Я принял это как условие задачи. Но сейчас, сидя за столом с остывшим чаем и слушая, как Марта жуёт хлеб, я думал об этом без обычной холодной сосредоточенности. Думал как человек, у которого за спиной — Клара, Алина и племянница с расплетённой косой, а впереди — Москва, Поляков и Нечаев, который уже знает про утечку.

Пространство между этими двумя точками называлось «следующие сорок часов». И я сидел посередине, пил чай и слушал про школьную арифметику.

Алина встала, убрала свою кружку к раковине, вышла в комнату. Тихо, без лишних движений.

Марта ушла в комнату после второго куска хлеба — там у неё было что-то важное, связанное с куклой и недоделанным уроком по чистописанию. Она объяснила это подробно, уходя, но никто особо не слушал.

За столом остались трое.

Алина смотрела в окно. Во дворе ничего не происходило — забор, берёза, серый снег под ней. Но она смотрела туда с таким вниманием, будто ждала чего-то. Или просто не хотела смотреть на меня.

Клара убирала со стола. Тарелки, ложки, хлебную доску. Всё без спешки — каждый предмет на своё место, крышка на кастрюлю, кастрюля на дальний конец плиты. Работа рук, которая не требует мыслей.

Я держал кружку.

Чай уже остыл, но я не ставил её на стол — просто держал, как что-то, что надо куда-то деть.

--- Алина, --- сказала Клара, не поворачиваясь, --- там на кровати пальто лежит. Снеси в комнату, а то помнётся.

Это была просьба или отправка — я не понял сразу. Алина поняла. Встала без слов, вышла. В коридоре скрипнула половица.

Клара вытерла руки полотенцем. Повесила полотенце на крюк у плиты. Подошла к столу, села напротив — на то место, где только что сидела Марта. Сложила руки перед собой.

Она смотрела на меня спокойно. Не изучающе — просто смотрела, как смотрят на человека, которого давно знают и которому давно всё простили, не объявляя об этом.

Я ждал.

--- Ты стал совсем другим, --- сказала она. --- Но ты стал настоящим.

Я не ответил.

Не потому что нечего было сказать — а потому что всё, что можно было сказать, не подходило. «Спасибо» — слишком легко. «Я знаю» — неправда. «Ты ошибаешься» — тоже неправда, и она это знала.

Клара не ждала ответа. Она сказала то, что хотела сказать, и теперь молчала — без давления, без ожидания. Просто сидела напротив.

За стеной возилась Марта. Что-то упало, потом звук шагов — побежала куда-то, нашла, побежала обратно. Обычный звуковой фон детской комнаты.

Я поставил кружку на стол.За окном качнулась берёза — ветер прошёл по посёлку и затих. В доме было слышно, как в комнате возится Марта: что-то упало, звук шагов, потом скрип стула.

Я не думал об операции. Первый раз за несколько дней — не думал. Не потому что забыл, а потому что здесь, в этой кухне, с клеёнкой в мелкий цветок и запахом варёной картошки, оперативная схема не помещалась. Она была где-то снаружи, за калиткой, в «Жигулях» за поворотом. А здесь был стол, пустая кружка и сестра, которая только что сказала мне что-то важное и теперь молчала, не требуя ответа.

Я не умел с этим. Не умел принимать вот так — просто, без торга, без встречного условия. В той жизни, откуда я сюда провалился, слова стоили ровно столько, сколько за ними стояло. Комплимент — это либо манипуляция, либо вложение. «Ты стал настоящим» — что за этим? Что она хочет? Но Клара ничего не хотела. Она просто увидела — и сказала. И теперь сидела напротив с пустыми руками и смотрела.

Это было страшнее изолятора.

Я думал о том, каким был раньше — в той жизни, из которой сюда провалился. Циничный мажор с хорошим образованием и полным отсутствием того, что Клара сейчас назвала «настоящим». Я умел работать с документами и умел находить в них дыры. Умел говорить на языке нужных людей. Умел не привязываться — ни к месту, ни к людям, ни к обстоятельствам.

Думал, что это и есть свобода.

Теперь я сидел на деревянном стуле в посёлке Сосновка, пил остывший чай из кружки с отбитым краем, и моя сестра смотрела на меня и говорила, что я стал настоящим. И это было больнее, чем разговор в изоляторе. Больнее, чем реплика Нечаева про тех, кто дорог. Больнее, потому что было правдой — и потому что правда эта пришла именно сейчас, когда операция уже шла, когда отступать было некуда, когда я не мог себе позволить ничего, кроме следующего хода.

Я мог уйти. Планировал уйти.

А Клара говорит «настоящим», и Марта не боится меня, и Алина умеет молчать именно так, как нужно.

--- Я наломал дров, --- сказал я. Тихо, без интонации.

--- Все ломают, --- сказала Клара. --- Главное — что потом.

Она встала. Взяла мою пустую кружку, унесла к раковине. Пустила воду. Обычное движение — конец разговора, не потому что он закончен, а потому что всё нужное уже сказано.

Я остался за столом один.

В окне было серое небо и берёза с набухшими почками — ещё не листья, но уже что-то. Март. Скоро потеплеет.

Я сидел и смотрел на