Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

В Сосновку я приехал в начале третьего.

Посёлок был тихий — не мёртвый, а именно тихий, как бывают тихи места, где люди живут без спешки и без лишних вопросов. Деревянные дома за заборами, раскисшая грунтовка, несколько берёз у колодца. Снег уже сходил, но не ушёл — лежал серыми пятнами там, куда не добиралось солнце. Пахло дымом и сырой землёй.

«Жигули» я оставил за поворотом, прошёл последние двести метров пешком. Не потому что боялся — просто привычка, уже въевшаяся. Смотреть, прежде чем входить. Считать, прежде чем говорить.

У калитки я остановился на секунду.

Окно на кухне светилось. За стеклом двигался силуэт — Клара, по росту и повадке. Где-то внутри звякнула посуда. Обычный день, обычный час.

Я открыл калитку.

Дверь распахнулась раньше, чем я поднялся на крыльцо.

Марта выскочила в одних носках — простые вязанные, с белой полоской, один немного сполз с пятки. Восемь лет, нос красный от недавней простуды, волосы в косе, которая уже наполовину расплелась. Она не кинулась ко мне на шею — просто встала на крыльце и уставилась с тем спокойным детским любопытством, с которым смотрят на что-то интересное, но непонятное.

--- Дядя Альберт приехал, --- сообщила она внутрь дома, не поворачиваясь.

--- Вижу, --- отозвалась Клара из глубины. --- Пусть заходит, не держи холод.

Я поднялся, потрепал Марту по расплетённой косе — неловко, как делают люди, которые не умеют с детьми, но понимают, что надо что-то сделать. Марта не обиделась. Развернулась и убежала обратно — только пятки мелькнули.

В сенях пахло резиной и прошлогодними яблоками. Я разулся, поставил ботинки на деревянную решётку у порога, снял пальто, повесил на крюк рядом с детской курткой и клетчатым Клариным платком. Пальто — отдельно. Приёмник я оставил при себе, во внутреннем кармане пиджака. Ситников предупреждал: сигнал будет один, короткий. Не пропустить.

На кухне было тепло. Газовая плита в углу, над ней сохло полотенце. Стол покрыт клеёнкой в мелкий цветок, выцветшей по краям. На плите — кастрюля, от которой шёл пар с запахом картошки и лука. Алина сидела у окна на табуретке, держала в руках кружку, смотрела во двор.

Она подняла глаза, когда я вошёл. Ничего не сказала. Я тоже.

Это был наш разговор последних дней — тихий, без слов, в котором мы оба знали примерно одно и то же и не торопились проговаривать это вслух.

--- Садись, --- сказала Клара, не оборачиваясь от плиты. --- Сейчас налью.

Я сел. Положил руки на клеёнку, посмотрел на них. Обычные руки, чистые. Непохожие на руки человека, который вчера сидел в изоляторе КГБ и договаривался с ювелиром о шпионском маяке. Хотя, если подумать, как должны выглядеть такие руки?

Клара поставила передо мной тарелку. Густой картофельный суп, кусок чёрного хлеба рядом. Потом — кружку с чаем, уже налитую. Без вопросов, без разговоров — просто поставила и отошла к плите.

Я взял ложку.

Марта вернулась, влезла на стул напротив, подтянула к себе чашку с недопитым компотом и уставилась на меня с видом человека, у которого есть что сказать.

--- Мама говорит, что ты следователь, --- сообщила она.

--- Говорит правильно.

--- А следователи носят пистолет?

--- Некоторые.

--- А ты носишь?

--- Марта, --- сказала Клара, не оборачиваясь.

--- Что? --- Марта посмотрела на мать, потом обратно на меня. Судьбоносный вопрос повис в воздухе, так и не получив ответа. Она потянулась за хлебом. --- Ладно.

Я ел и молчал.

Суп был горячий, простой, правильный. Ничего лишнего.

Марта говорила много.

Это я заметил ещё в прошлый приезд, но тогда было не до того. Сейчас я сидел с пустой тарелкой, держал кружку двумя руками и слушал. Не из вежливости — просто она говорила, и это было что-то, с чем не надо было ничего делать. Не анализировать, не запоминать, не выстраивать в схему.

Марта рассказывала про школу. Про девочку Надю, которая считала себя лучшей по арифметике, но на прошлой неделе получила четвёрку, а Марта — пятёрку, и это было справедливо, потому что Надя всегда списывала у Серёжи Комарова, а Серёжа Комаров сам еле соображал. Потом про кота соседей — рыжего, одноглазого, которого звали Партизан, и который повадился таскать из сеней варёную картошку, и никто не мог понять, как он это делает, потому что дверь закрыта, но картошка всё равно пропадает. Потом ещё про что-то — я уже не следил за содержанием, только за ритмом.

Алина у окна тихо допила чай. Поставила кружку. Сложила руки на столе.

--- Ты надолго? --- спросила она.

--- Нет.

Она кивнула. Не спросила куда, не спросила зачем. Это была одна из вещей, которые я в ней ценил — умение не спрашивать то, на что не хочешь слышать ответ.

Клара убрала кастрюлю с плиты, ополоснула половник, повесила полотенце. Движения привычные, без лишнего.

--- Ещё чаю? --- спросила она.

--- Налей.

Она налила. Поставила передо мной блюдце с колотым сахаром. Сахар был желтоватый, крупный — не рафинад, а тот, который колют молотком, и осколки всегда неровные. Я взял кусок, опустил в кружку, смотрел, как он медленно тает.

Марта вдруг замолчала.

Это было неожиданно — она замолкала редко и ненадолго. Но сейчас она смотрела на меня с тем выражением, которое бывает у детей, когда они видят что-то, чего не понимают, но чувствуют.

--- Дядя Альберт, ты грустный? --- спросила она.

--- Нет.

--- Ты грустный, --- повторила она с уверенностью, которая не предполагала возражений. --- У тебя такое лицо.

--- Какое?

--- Как у папы, когда он уезжал.

Клара у плиты чуть замедлила движение. Не остановилась — просто замедлила, на секунду, потом снова занялась своим делом.

Я смотрел на Марту.

Восемь лет. Расплетённая коса. Нос с веснушками, которые не сходили даже зимой. Она смотрела на меня прямо и без страха, как умеют смотреть только маленькие дети и очень старые люди — те, кому уже нечего или ещё нечего терять.

Что-то сдвинулось внутри. Не больно — хуже. Как когда на морозе отходит онемевшая рука. Сначала просто тепло, потом — резко, до зубов.

Я собирался уйти. Не от Нечаева, не от КГБ — от них. Я думал о круизном теплоходе из Одессы, о палубе над Средиземным морем, о том, как сойти на берег в нейтральном порту и не вернуться. Марсель, или Генуя, или Пирей — неважно. Главное — точка,