Промышленная революция - Денис Старый

мне приходится бороться. Ежедневно, ежеминутно душить в себе этого жестокого, темного зверя, готового растерзать любого за косой взгляд. Я сделал глубокий вдох, заставляя мышцы лица расслабиться, и снова посмотрел на экономиста. Взгляд мой стал холодным и расчетливым.

Хотя этот измученный старик и выглядел как человек, полностью лишившийся желания жить, сейчас он сознательно шел по раскаленным углям прямиком в пылающий костер. Нельзя так разговаривать с самодержцем. Нельзя даже полунамеком, даже легким изменением тона указывать императору на то, что он поступил несправедливо. В этом времени за меньшее рвали ноздри и отправляли на плаху.

Но Посошков, видимо, обладал не только гениальным умом, но и звериным чутьем. Он уловил перемену в моем взгляде, почувствовал ту тяжелую, свинцовую ауру гнева, что начала сгущаться вокруг меня. Словно прочитав мои мысли или просто решив, что дергать смерть за усы больше не стоит, он мгновенно сменил пластинку. Его сгорбленная спина согнулась еще ниже в почтительном поклоне.

— Спаси Христос ваше императорское величество, не то сказал я старый, — произнес он, и теперь в его надтреснутом голосе звучала исключительно правильная, глубоко верноподданническая интонация. — Придворный медик ваш, господин Блюментрост, пользовал меня в узилище. И ученика своего со мной оставил, дабы тот безотлучно находился и снадобьями помогал. Дышу теперь ровно, не жалуюсь… Чувствую себя уже не столь худо, государь. Готов был бы и служить вам, да только достоин ли.

Я мысленно выдохнул, загоняя царственного «зверя» обратно в клетку подсознания. Слова правильные прозвучали и Гнев, словно бы пообедав ими, отправился спать.

К моему глубочайшему сожалению, только на третий день, как только мое сознание окончательно закрепилось в агонизирующем теле императора и я смог связно мыслить сквозь пелену боли, я первым делом отправил верных людей в Петропавловку — узнать всё о Посошкове.

Любой экономист из моего времени, получавший системное высшее образование в России, просто не мог не знать этого имени. Я начинал свой путь именно на родине, изучая историю экономических учений. И когда я осознал, «в чье» время я попал, меня прошиб холодный пот. Я боялся банально не успеть. Боялся, что старик уже сгнил в сырости казематов.

В той, иной, известной мне реальности Иван Посошков умер в камере всего через год после кончины самого Петра Алексеевича. И сейчас, глядя на него, я понимал почему. Да, он хорохорится, держит спину, пытается показать, что у него еще есть силы. Но передо мной стоял глубоко, смертельно нездоровый человек. В начале восемнадцатого века он был не просто пожилым — он был реликтовым старцем, до таких годов доживали лишь единицы из миллионов. Ему должно быть почти семьдесят семь лет!

Я с горечью посмотрел на свои собственные дрожащие руки с вздутыми венами. Моему нынешнему телу — пятьдесят два. По меркам будущего — зрелость. Здесь — глубокая, разрушенная болезнями старость. А этому старику — семьдесят семь!

Если бы мне, с моими знаниями XXI века, отмерили эти лишние двадцать пять лет до семидесяти семи… Боже, да я бы перевернул весь мир! Я бы заложил такой индустриальный и экономический фундамент, что Россия стала бы недосягаемым гегемоном. Я бы успел выжечь коррупцию, выстроить институты, воспитать достойного наследника, а не ту свору рвущихся к власти стервятников, что сейчас ждет моей смерти за дверями спальни.

Утопия? Да. Ту же коррупцию не победить. Но я бы боролся, уменьшил ее влияние, возможности коррупционеров.

Но история не терпит сослагательного наклонения. Такого роскошного подарка судьбы время мне не даст. Нужно работать с тем, что есть. Здесь и сейчас.

Я резко отвернулся от окна, подошел к тяжелому дубовому столу и оперся на него кулаками, нависая над разложенными картами.

— Итак, Иван Тимофеевич, — мой голос зазвучал сухо, жестко, по-деловому. — У меня крайне плотный график. Времени на политесы нет. Поэтому сейчас мы быстро пройдемся по основным позициям вашего трактата.

Слова слетели с губ прежде, чем я успел их отфильтровать. Я явно увлекся. Фразы про «плотный график» и «основные позиции» прозвучали абсолютно инородно для этого кабинета, пахнущего воском и старой кожей. Так будут говорить на советах директоров транснациональных корпораций через триста лет, но никак не в Санкт-Петербурге образца 1725 года.

Я замер на секунду, ожидая непонимания. Но, вглядевшись в лицо Посошкова, увидел, как в его запавших глазах вспыхнул острый, цепкий огонек интеллекта. Он не понял слов буквально, но он мгновенно считал их суть — деловой напор, структуру, требование четкости. Он был понятлив. А это главное.

И я решил для себя: Иван Тимофеевич — не тот человек, перед которым я должен носить архаичную маску. Мне не нужно мучительно размышлять, как перефразировать современные макроэкономические термины на старославянский лад, чтобы не звучать сумасшедшим. Он поймет саму мысль.

— Первое, что скажу, — я выставил вперед палец, фиксируя его внимание. — Крестьянского вопроса мы пока не касаемся. Замораживаем эту тему. И еще: ни одна живая душа не должна знать о том, что прозвучит в этих стенах. Мы будем обсуждать архитектуру экономики нового государства.

Посошков вздрогнул, пораженный формулировкой, но промолчал, лишь судорожно сглотнув.

— Что есть такое экономика… После об этом. Нынче второе, — продолжил я, меряя шагами ковер. — Как только ты выйдешь отсюда, ты представишь мне поименные списки тех людей, которые разделяют твои взгляды. Своих учеников, последователей. Я прекрасно знаю, что, когда я бросил тебя в Петропавловскую крепость — якобы для того, чтобы ты «уму-разуму набрался», — твои лучшие люди в страхе сбежали в Нижний Новгород и затаились там.

Старик побледнел как полотно. Его руки мелко затряслись. Он думал, что эта тайна умрет с ним. Ну да… Но потомкам порой известно куда как больше, благодаря историкам.

— Верни их, — припечатал я, останавливаясь прямо перед ним. — Немедленно. Дай им слово царское о моей защите. Мне сейчас до судорог потребен любой мыслящий человек. Любой, кто умеет считать и понимать движение капиталов!

Я развернулся к столу, схватил увесистую стопку рукописи — его выстраданную «Книгу о скудости и богатстве» — и с глухим стуком бросил ее перед собой.

— А теперь, — я посмотрел старику прямо в глаза, и на моем лице появилась холодная улыбка кризис-менеджера, собирающегося резать компанию по живому, — мы поговорим о твоей книге.

И в следующий час в стенах императорского кабинета начался сущий, безжалостный интеллектуальный разгром главного труда всей жизни Ивана Тимофеевича Посошкова. Я вскрывал его меркантилистские заблуждения скальпелем современной макроэкономики.

— Думать же надо, Иван Тимофеевич, ох, думать, когда ты такие прожекты царю на стол кладешь! Ты предлагаешь чеканить медные деньги