Промышленная революция - Денис Старый

без привязки к серебру, номиналом выше их веса. А ты забыл, чем это пахнет⁈ — я наклонился через стол, впиваясь в него взглядом. — В народе до сих пор, и память та с молоком матери передается, помнят Медные бунты при отце моем, Алексее Михайловиче! Ты людей не заставишь по доброй воле менять полновесное серебро на твою медь. Начнется паника на рынках. Начнется чудовищная инфляция!..

Я осекся. Слово вырвалось само.

— А ты ведь не знаешь, что такое инфляция, верно? — я вдруг рассмеялся, откинувшись в кресле.

Я увлекся. Боже, как же я увлекся! Впервые за все это время в этом проклятом, пропахшем мазями и смертью дворце я говорил о своем. Я спорил с живым умом! Словно гордый отец, обсуждающий невероятные успехи своего одаренного ребенка, вот с таким же диким, забытым азартом я сейчас говорил об экономике.

Пришлось объяснять. Я сгреб в кучу бронзовые пресс-папье, чернильницы и перья, выстраивая на полированном дубе наглядную модель рынка. Я объяснял ему суть инфляции: как необеспеченная денежная масса, вброшенная государством, неизбежно обесценивается, как торговцы моментально взвинчивают цены на хлеб и соль, чтобы компенсировать потерю стоимости меди по отношению к серебру.

На мое глубочайшее удивление, лицо Ивана Тимофеевича не выразило ни тупого недоумения, ни суеверного страха перед непонятными словами. Его впалые глаза вдруг загорелись лихорадочным блеском. Он впитывал знания как иссохшая губка.

Да, в этом веке не знали самого термина «инфляция», не умели строить графики её причин, но суть-то они на своей шкуре чувствовали! Медные и Соляные бунты прошлого века были идеальным, кровавым примером макроэкономической катастрофы. И когда я разложил ему эту катастрофу по полочкам механизма спроса и предложения, Посошков завороженно кивал.

— Так что? — я прищурился. — Или ты, старый, считаешь, что люди сильно изменились с тех времен? Что они с радостью отдадут свой товар за пустые медяки?

Посошков выпрямился. Куда-то исчез забитый узник, перед императором снова стоял мыслитель.

— Власть, Ваше Величество, зело изменилась, — ответил Иван Тимофеевич, смело глядя мне в глаза. — Люди те же, да страх иной. Стрельцов-бунтовщиков боле нету, кости их давно сгнили. Вольности купеческой нету, урезал ты её железной рукой, государь. Теперь не забалуют. Прикажешь — возьмут медь.

— Разочаровал ты меня, Ванька, — тяжело выдохнул я.

— Хрясь!

Я со всего размаха ударил широкой ладонью по столешнице. Звук выстрелом разнесся по кабинету. Посошков инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара или крика «В пыточную его!».

Я резко поднялся с кресла. Ноги предательски заныли, но я заставил себя выпрямиться во весь свой огромный рост.

— Да ты сиди, сиди, — я махнул рукой, заметив, как старик попытался вскочить. — Знаю, что больной. Сиди. Это мне не усидеть на одном месте, кровь стынет. А тебе здоровье беречь надо. Нам с тобой еще много славных дел предстоит.

Посошков неуверенно опустился обратно на краешек стула, судорожно сминая в руках полы грязного камзола. Даже представить себе не могу, какие в нем бушевали эмоции. То в огонь, то в ледяную прорубь. Но я не за тем вызвал его, чтобы отрабатывать психологом и лечить фобии.

— Так что? Дела вершить станем с тобой? — усмехнулся я. — Много дел. Нынче в России одним росчерком пера можно все изменить. И нет середины. Либо все худо сделаем, либо — а я верю в это — все добре будет.

От автора:

Инсульт оказался сильным соперником. Я выиграл и этот бой. Мне дали новое тело и систему. Адвокатская хватка моё оружие. Суды, корпорации, интриги, магия. Я готов. https://author.today/reader/585230

Глава 10

Петербург.

15 февраля 1725 года.

— Мне не нужен ты, как исполнитель. Мне нужен профессор, ученый, который станет учить иных экономике, может взяв что-то в науку и от меня. Готов к серьезным делам? — спросил я.

— Какие уж тут дела, государь… — пролепетал он с горечью, словно глубоко обиженный ребенок, у которого на глазах растоптали любимую игрушку. — В прах ты сейчас развеял все мысли мои, что я в трактате том годами выписывал. Всю жизнь мою обесценил…

— А ты подумай своими сединами! — я остановился напротив него, нависая темной глыбой. — Подумай, отчего я на тебя сейчас кричу и трактат твой рву! Да потому, что с иными людьми в этой державе мне вовсе не о чем говорить! Ни Остерман, ни Головкин, ни один мой сенатор-казнокрад и близко не понимает того, до чего ты додумался сам, сидя при лучине! А я — уразумел.

Я увидел, как у старика задрожали губы. В его глазах блеснули слезы — слезы непризнанного гения, которого впервые в жизни услышали и поняли на самом верху. Старческая сентиментальность… она такая.

— Потому нынче и доказываю тебе, как равному, где ты ошибся, — мой голос стал тише, доверительнее. — А где твои мысли можно было бы и усугубить, развить, написать больше и смелее. А еще… я скажу тебе, как что правильно называть. И мы вместе, слышишь, Иван, вместе напишем новый труд. Великий трактат по экономике державы нашей.

Я усмехнулся, глядя на его ошарашенное лицо.

— Да, старик. Все вот это, что ты мудрено называешь «управлением богатством невещественным», всё это отныне будет называться наукой — Экономикой.

А потом начались споры. Долгие, жаркие, выматывающие споры. Мы исписали углями и чернилами несколько листов голландской бумаги. Я вызвал тройку своих писарей. Они быстро и уверенно укладывали наш спор на бумагу. Иван Тимофеевич освоился окончательно. Он понял, для чего его привезли из каземата. Страх того, что самодержец решил им «пообедать», ушел безвозвратно.

Оказалось, что либо немец Блюментрост действительно оказался недурным лекарем, либо старая закалка Посошкова взяла верх, но старичок вдруг оказался поразительно живым и въедливым. Его ум, освобожденный от страха смерти, работал как паровая машина. Он спорил со мной о пошлинах, доказывал необходимость протекционизма, хватался за голову, когда я объяснял ему устройство современных банков и кредитных мультипликаторов.

Спустя три часа я почувствовал, что силы моего реципиента на исходе. Физическая оболочка не отвечала живости и желаниям внутреннего наполнения. Сердце колотилось в горле, перед глазами поплыли черные мушки. Пора было заканчивать.

Я тяжело опустился в кресло, выдвинул ящик стола и достал оттуда толстую тетрадь, плотно исписанную моим размашистым, современным почерком, который я с трудом стилизовал под местную скоропись.

— Бери, — я придвинул тетрадь к нему. — Это мой трактат. Читай его. И напишешь на него рецензию.

— Ре… что, государь? — запнулся Посошков, бережно, двумя руками принимая рукопись, словно святыню.

— Рецензию. Отзыв. Свое честное мнение выскажешь на бумаге.