Промышленная революция - Денис Старый

запавшие в темные глазницы, казались потухшими, словно присыпанными пеплом. Вполне логично. Стоит предположить, что пребывание в сыром каменном мешке Петропавловской крепости длиною почти в год уж точно здоровья не прибавляет, особенно в его почтенных летах.

Человек стоял, ссутулившись, втянув голову в плечи, и смотрел на меня исподлобья. Так смотрит загнанный зверь на нависшего над ним хищника — хищника, который уже затравил свою пищу, прижал к земле, и которого жертве хочется безмолвно умолять: «Оставь жизнь… Не жри». Но ведь понятно, что милосердия в дикой природе нет.

Вот и во взгляде моего гостя читалась обреченность и животный страх. Но законы природы неумолимы, они едины для всех: сильный пожирает слабого. Но… только если сильный действительно голодный, а слабый вкусный и ненужный для иного. Вот тогда и жрать можно.

Иван Тимофеевич Посошков. Именно он и был тем гостем в моем кабинете. Пока именно гостем. Не докладчиком ни даже верноподданным, гость. Ибо человека этого я уже заочно уважал, коллегу, которых в этом времени просто не сыскать. Ну и читал про него, как и любой студент, познающий профессию связанную с экономикой.

Я неспешно прошелся вдоль массивного стола, не сводя с него цепкого взгляда. Очень, очень интересная фигура. Парадокс своего времени. По сути, этот сгорбленный старик в грязном камзоле — первый русский экономист.

Гений-самоучка, опередивший эпоху на столетия. Пусть строгую теорию бумажных денег он для России и не вывел, но то, что он излагал на страницах своих рукописей, обосновывая введение медных денег… Как он это гениально называл? «Невещественное богатство». То есть деньги, не обеспеченные в своей собственной внутренней стоимости, фиатные деньги! Это был колоссальный, невероятно передовой шаг мысли не только для дремучей Российской империи начала XVIII века, но и для всего цивилизованного мира.

Я детально познакомился с его главным трудом. Читал ночами, вчитываясь в витиеватую вязь строк. И сейчас, глядя на его трясущиеся, испачканные чернилами и тюремной грязью пальцы, я понимал: этот человек — единственный во всей огромной стране, кто сможет меня понять. Если я начну выдавать ему основы макроэкономики, значительно опережающие мысль нынешнего столетия, его разум не отторгнет их как ересь. Он ухватит суть.

Своего рода родственная душа. Ведь в своих трактатах он, вопреки традициям эпохи, подходил к государственным делам не с позиции теологии или слепого обычая, а с точки зрения статистики и примитивного, но математического моделирования. Да, на уровне понятий своего времени, но это был зародыш той самой Экономической науки, которую Российская империя в реальности получит только к середине XIX века.

А еще мне нужен тот, кто сможет с небес меня снимать на грешную землю. Реалии я уже понимаю, но до конца ли? Например, я не вижу препятствий для того, чтобы начать печатать бумажные деньги, ну кроме того, чтобы бумага и краски были качественными. А в экономических предпосылках и законах, нет, не видно противоречий. Но они же есть? Почему тогда до конца этого века в России не вводили бумажные деньги?

И все же, я не сразу вызвал его к себе из каземата. Ну или из дома. Отпустили-то его на третий день после моего «воскрешения». Хотя логика кричала, что именно такой шаг напрашивается первым — встретиться с коллегой.

Я остановился напротив Ивана Тимофеевича. Посошков инстинктивно вздрогнул и опустил глаза в пол. Как же, сейчас государь начнет куражиться.

— Ты удивлен, Иван Тимофеевич, что предстал в светлые очи мои? — медленно, чеканя каждое слово, спросил я. Мой голос гулким эхом отразился от сводчатого потолка, попал в темечко Посошкова и его словно бы поразил электрический разряд.

Посошков вздрогнул, судорожно сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся.

— Зело удивлен, государь… — каркнул он надтреснутым, давно отвыкшим от речи голосом. И тут же, сквозь обязательную раболепную форму, я уловил в его тоне сухость и явную, затаенную обиду репрессированного мыслителя, недооцененного правдоруба и гения.

Эта едва заметная нота строптивости сработала как искра.

Внутри меня внезапно, словно прорвав плотину, поднялась темная, удушливая волна ярости. Это был не я. Вернее, это вскипал мой реципиент — остаточное сознание прежнего хозяина тела. Петр Алексеевич был в бешенстве от того, что какой-то худородный писака посмел замахнуться на святая святых, на самую основу империи — на мысль о том, что крестьянство нужно как-то ограждать и, страшно подумать, освобождать.

Каким бы Петр не был прогрессивным, но судя по тому, что я узнал, как внутри во мне то и дело появляется сопротивление вольнодумным мыслям, император ревностно относился к крепостничеству, считая его основой и нерушимым институтом России. Не то что мыслей не было об ослаблении гнета, даже в угоду рациональному, чтобы создать прослойку профессиональных рабочих на уральских заводов. Петр укоренял крепость, углублял ее, усаживая этот институт с яму.

Я стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах. Дважды. Я дважды перечитал «Книгу о скудости и богатстве», пытаясь, с одной стороны, постичь масштаб ума этого человека, а с другой — наложить его идеи на матрицу современной мне экономики. Прямого указания «освободить крестьян» там, конечно, не было. Посошков был не самоубийца.

Там высказывалась другая, не менее крамольная для дворянства идея. Идея, которую попытается воплотить в жизнь только император Павел Петрович в своем Манифесте о трехдневной барщине — если, конечно, история пойдет по тому же кровавому сценарию, что я помню.

Посошков предлагал, чтобы государство упорядочило все повинности и сборы с крестьян. Чтобы монарх, а не помещик-самодур, жестко регулировал эти процессы на дворянских землях, законодательно ограничив аппетиты владельцев душ. Для боярской и дворянской элиты это было равносильно объявлению войны. За это он и сгнил бы в Петропавловке.

Не понять, почему только Петр так взъелся. Его власти в тех строках ничего не угрожало.

— Поздорову ли живешь? — тихо спросил я, до боли сжимая кулаки за спиной, стараясь унять подступающий чужой гнев, чтобы ненароком не обрушить его на стоящего передо мной больного старика.

— Вашей милостью, в крепости не сладко пришлось.

Я чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Казалось бы, я, человек из другого времени, еще не должен был даже успеть привыкнуть к такому абсолютному, рабскому отношению к своей персоне. Но хватило крошечного, микроскопического проявления спеси и скрытой строптивости в интонации Посошкова, как мое новое тело уже начало нервничать, требуя крови и покорности.

Эта жажда абсолютной власти, нетерпимость к малейшему прекословию — она никогда не являлась частью моего прежнего, современного сознания. Это яд самодержавия, впитавшийся в кровь реципиента.

И теперь