Промышленная революция - Денис Старый

Я не стал утруждать себя объяснениями. Не стал втолковывать этому инфантильному юноше, что мне политически даже невыгодно всерьез притеснять государство, которое, по сути, только что добровольно подписало акт об отказе от собственного суверенитета в мою пользу.

Зачем? Если вся Европа увидит, что Россия жестоко притесняет своих ближайших союзников, пусть даже вассалов, то разве это не вызовет лишь усиление панического сопротивления русскому влиянию?

А мне нужно было ворваться туда, в самое сердце дряхлеющей Священной Римской империи, тихим сапом. На цыпочках. С елейной, приторной донельзя улыбкой дипломата на устах. Чтобы все эти курфюрсты, бароны и короли обманулись, чтобы они наивно подумали, что в их европейскую клетку зашел не голодный русский медведь, а покорный агнец.

Уже потом, когда капканы захлопнутся, можно будет сбросить овечью шкуру и показать свои истинные намерения и стальные клыки. Впрочем, они у меня не настолько уж и кровожадные — исключительно прагматичные.

Но главное было сделано сегодня, в этой полутемной комнате. Подписание этого договора, делегирование мне герцогских полномочий означало, что теперь я имею абсолютно законное право принимать прямое участие в выборе императора Священной Римской империи. По сути, через Голштинию и Мекленбург-Готторп я с черного хода врывался в самую гущу внутренней немецкой политики.

Да, возможно, мой голос как курфюрста вряд ли математически повлияет на хоть какой-то реальный итог голосования за германского императора. Тем более, что сами эти выборы давно стали чем-то сугубо обрядовым, красивым анахронизмом, нежели действительно работающим механизмом европейской демократии. Но главное в другом: теперь я легально, изнутри, могу влиять на внешнюю политику австрийского двора.

А это мне было жизненно необходимо. Я чувствовал, как неумолимо вращаются шестеренки истории. Грядут большие перемены. И великие войны. И Россия встретит их во всеоружии.

От автора:

Калифорния 80-х, гетто и магия ретро-игр. Тыжпрограммист создаст новую игровую индустрию и купит Гугл по цене пиццы https://author.today/reader/538906

Глава 8

Петербург.

9 февраля 1725 года

Между тем императорский приём продолжался своим чередом, неумолимо скатываясь в привычное русло. Выйдя из тишины кабинета обратно в сверкающую тысячами свечей залу, я сразу же отметил: появились уже и те, кто откровенно напился. И это вопреки, если не прямому жесткому запрету, то весьма прозрачному доведению до всеобщего сведения, что в подобном скотском виде я бы не хотел видеть своих подданных.

Но дурная привычка, укоренившаяся со времен старых, безумных ассамблей, которые когда-то с размахом проводил Пётр Великий, вряд ли выветрится из этих напудренных голов сразу же. Да и все недавние нервные события, которые были связаны с моей внезапной болезнью, а многие считали, что и со смертью, придворным, наверное, нужно было как-то срочно затушить, залить алкоголем.

Я хмуро скользнул взглядом по раскрасневшимся лицам, по расплесканному на наборном паркете вину. Осуждаю я подобное «лекарство». Сильно осуждаю. Но в одночасье навязать всему этому разношерстному русскому высшему обществу здоровый образ жизни и заставить отказаться от алкоголя и табака — затея невозможная. Попытайся я сделать это прямо сейчас, силой — это может вызвать такую серьезную, глухую реакцию отторжения, что мало не покажется.

Впрочем, каждый ведь сам кузнец своего счастья и лично ответственен за собственное здоровье. Умирать от цирроза печени и подагры — их право. Единственное непреложное правило, которое я для себя вывел: ближайшие ко мне люди, та самая команда управленцев, которую я сейчас по крупицам продолжаю выстраивать — вот им я буду настоятельно рекомендовать вести себя иначе. Вплоть до увольнения с волчьим билетом. Мне нужно, чтобы их образ жизни был порядочным, чтобы они прожили дольше и сохраняли кристальную ясность ума, а не страдали по утрам от похмелья, когда нужно решать судьбы Империи.

Я разгладил камзол и нацепил на лицо маску радушного хозяина.

— Что? Уже стали раздавать еду? — громко, с не наигранной радостью и даже каким-то ребяческим азартом поинтересовался я, вклиниваясь в толпу придворных.

Словно бы только что там, в полутемной комнате, и не произошло исторического, знакового события. Словно не был только что подписан основополагающий договор между Голштинией и Россией, означающий, по сути, полное подчинение европейского герцогства моей воле. Я всем своим видом демонстрировал, что меня сейчас волнует исключительно продолжение банкета.

— Да, Ваше Величество, уже подают… — раздался вдруг тихий, сдавленный женский голос совсем рядом со мной.

Я удивленно скосил глаза. Собственно, а кто это? Женщина средних лет, в богатом, но строгом платье, смотрела на меня снизу вверх. Я по привычке попытался, как это неоднократно уже делал, мысленно нажать на «папку с данными» в своей голове, чтобы вытащить имя из памяти прежнего владельца тела, но моя внутренняя «операционная система» внезапно подвисла, выдав лишь смутные, размытые образы.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество! Не углядел! — раздался сбоку испуганный шепот, и из толпы коршуном вынырнул глава Тайной канцелярии Антон Мануилович Девиер.

Он грубо, совершенно не по-светски, дернул женщину за руку, пытаясь оттащить её от меня.

А… Вот оно что. Память наконец-то подгрузилась. Так это же его законная жена. Причем интересно, что меня сразу же, с первой секунды подсознательно смутили некоторые общие, рубленые черты её лица с небезызвестным Александром Даниловичем Меншиковым.

Анна Даниловна Меншикова. Я всмотрелся в нее. Красавицей мне она не показалась. Милая, уставшая женщина, эдакий светлейший князь Данилович в юбке. Впрочем, и самого Меньшикова я бы красавцем никогда не назвал. Но даже сейчас, когда она стояла передо мной, бледная от страха, превозмогая свои внутренние запреты и ужас перед императором… Она явно была скромницей, в отличие от своего пронырливого брата, который, как известно, без мыла в любую дыру влезет.

Женщина вырвала руку из хватки мужа и, не обращая внимания на его побелевшее от паники лицо, рухнула передо мной на колени. Тяжелый шелк юбок зашуршал по паркету. Музыка словно отдалилась, вокруг нас мгновенно образовалась зона звенящей тишины — придворные навострили уши.

— Ваше Величество… Вы уже всё забрали у моего брата… Оставьте ему жизнь! — пролепетала она дрожащими, бескровными губами, с мольбой заглядывая мне в глаза. В её взгляде плескалось неподдельное отчаяние.

Девиер рядом замер, не смея дышать. Его собственная жена только что прилюдно нарушила все мыслимые правила этикета, заступаясь за главного государственного преступника.

— Сёстры… — тихо, почти про себя произнес я, глядя на её склоненную голову, и неожиданно покорился желанию немного пофилософствовать вслух. — Только у вас, у сестер, да у матерей, может найтись в сердце милосердие даже к самым пропащим