Промышленная революция - Денис Старый

медленно перевел на него свой тяжелый, немигающий взгляд. Карл Фридрих как раз возвращался с танцев. Такой разгоряченный, веселый, беззащитный перед ударом судьбы. Ровным счетом, как мне и нужно.

— Карл, — обманчиво тихим голосом обратился я к нему, слегка подавшись вперед над столом. — Что скажете, мой почти что зять? Как идет подготовка вашего министра к убийству меня?

Если бы живую рыбу с размаху выбросили на раскаленный берег, то она, наверное, точно так же судорожно открывала бы и закрывала рот, хватая пустоту. И примерно так же отчаянно била бы хвостом, как сейчас стал нервно елозить на своём стуле герцог. Расшитый золотом камзол на его плечах пошел складками, пальцы вцепились в резные подлокотники так, что побелели костяшки.

Блеящим, сорванным тенором он выдавил из себя:

— Ваше Императорское Величество, я…

— Нет, Карл. Императорское Величество — это я, — жестко оборвал я его, припечатав широкую ладонь к дубовому подлокотнику.

Звук вышел хлёстким, похожим на пистолетный выстрел. Карл вздрогнул всем телом.

— А ты — строптивый герцог, который мало того, что хочет мою старшую дочь взять себе замуж уже потому что большей красавицы и умницы не сыскать, так еще и норовит исподтишка стравить Россию и Данию! Лишая тем самым русский Балтийский флот возможности спокойно проходить через датские проливы… Так? У нас в России, Карл, говорят так: на чужом горбу хочешь в рай въехать. Так отвечай, глядя мне в глаза: как тебе на моём горбу сидится? Не жестко⁈ Это еще и о том поговорить можно, что министр твой убийство мое задумал.

Я, конечно, откровенно куражился, с удовольствием давя их своим непререкаемым авторитетом и фактами. Но было невооруженным глазом видно, что герцог морально раздавлен, уничтожен и, можно сказать, практически распят на этом самом стуле. Он опустил глаза в пол, словно ожидая удара палача.

В сущности, сейчас меня занимал лишь один вопрос: знал ли сам Карл Фридрих о том, что его первый министр уже якобы подкупил Грету, мою ближайшую служанку, и та должна была в ближайшее время меня отравить? Или он только догадывался? А может быть, этот инфантильный герцог и вовсе витает в розовых облаках, напрочь не понимая, какая грязная и кровавая игра творится вокруг него за его же спиной?

Кстати, Грета сейчас весьма состоятельная, относительно ее сословия, дама. Что ей дали, я не забирал.

Да, впрочем, это всё уже не важно. Разве на тех тихих семейных обедах и ужинах, где присутствовал герцог в статусе почти что уже моего зятя, разве там, под звон хрустальных бокалов, не звучали мои недвусмысленные намёки?

Намёки на то, чтобы он урезонил своего зарвавшегося министра, да и сам успокоился, поумерил непомерные аппетиты и принял все те — на самом деле не такие уж и страшные — условия, что я выдвигаю его крохотному герцогству. Тем более, что в обмен на выполнение всех этих условий я твердо обещаю ему и его землям полную военную безопасность.

А он? Он упрямо хотел стравить меня, чтобы огромная Россия проливала кровь своих солдат и воевала с датчанами за какой-то клочок земли — Шлезвиг, который нам абсолютно не уперся и геополитически не интересен.

Нам Голштиния интересна только по тем сугубо прагматичным причинам, которые я уже не раз обозначал. Первое: крепкое сельское хозяйство, их знаменитые голштинские дойные коровы и мощные лошади-тяжеловозы, столь необходимые Империи. И второе, самое главное: уникальная вероятность обхода коварных Датских проливов. По суше. С небольшим, если внимательно посмотреть на географию, расстоянием километров в тридцать-тридцать пять — волоком!

Так что сейчас, нависая над этими побледневшими европейскими интриганами, я так жестко прорабатывал всю эту комбинацию только лишь для одной великой цели. Чтобы Россия больше никогда и никак не была зависима от настроений Копенгагена и узости Датских проливов.

Чтобы, случись завтра какой глобальный конфликт, и, например, та же самая надменная Англия или Франция потребует от Дании наглухо закрыть выход из Балтийского моря русскому военному флоту, мы имели бы свой, суверенный путь. Да, пусть кряхтя, пусть пыхтя, матерясь и трудясь до седьмого пота, перетаскивая корабли по земле, по рельсам, но мы всё же имели бы стопроцентную возможность вывести наш флот на оперативный простор — в Атлантику.

И я не позволю никакому заезжему герцогу сорвать этот план, даже если он касается и его герцогства.

— Господин фон Бассевич, я попрошу вас тихо, не суетясь и не поднимая скандала, просто проследовать за гвардейцами и господином Девиером, — мой голос звучал ровно, почти обыденно, но от этого ледяного спокойствия в воздухе словно повеяло могильным холодом. — Поверьте, это исключительно в ваших интересах. Иначе у вас даже не будет никакого удобного случая, чтобы рассказать всё честно и самостоятельно — без того, чтобы вас предварительно поджаривали каленым железом на дыбе. Ну а если мы с вашим сюзереном всё же договоримся, то весьма вероятно, что вы даже останетесь в живых. Но это, повторюсь, если мы договоримся.

Я сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как краска стремительно покидает лицо голштинского министра, и небрежно махнул рукой в сторону неподалёку стоявшего главы Тайной канцелярии Антона Мануиловича Девиера. Тот выступил из тени колонны бесшумно, как хищник. Едва уловимый кивок — и двое дюжих преображенцев в зеленых мундирах уже выросли за спиной Бассевича, взяв его в глухую, непроницаемую «коробочку». Спектакль был завершен идеально.

Признаться честно, можно было бы всё сделать куда менее пафосно и без лишних зрителей. Но у меня сейчас зудело иррациональное желание показать свою абсолютную силу, неограниченную власть, а также полное превосходство над любыми обстоятельствами и жалкими дворцовыми интригами.

Тем более что главным, самым важным зрителем в этом театре одного актера был Петр Алексеевич — внучок мой. Я краем глаза видел, как мальчишка ловит каждое мое слово, как горят его глаза. Пусть смотрит. Пусть впитывает. Пусть считает, что дед — непревзойденный интриган, и учится править железной рукой.

Сколько там мне еще отмерила судьба этого второго отрезка жизни — никто не знает. Волшебства, к сожалению или к счастью, в этом мире я не нашел. Мне пятьдесят два года. Старик. В этом времени и в этих реалиях — это действительно преклонный, опасный возраст, особенно учитывая весь тот чудовищный букет болячек, что достался мне в наследство от предшественника, Петра Великого, с его безудержным пьянством и абсолютно неправильным питанием.

Так что всё — и обучение, и образование Петра Алексеевича, как и переформатирование мозгов ближайших ко мне чиновников — нужно ускорять до предела.

Впрочем, я