Промышленная революция - Денис Старый

И тут же, с абсолютно непроницаемой, каменной серьезностью — а ведь именно ему я накануне лично диктовал указ об изменении правил ассамблеи! — ко мне подошел Бестужев и почтительно осведомился:

— Кого Ваше Величество нынче соизволит назначить «архиереем жопным»?

Я посмотрел на Бестужева как на конченого дурачка. Впрочем, по петровским же правилам — на самом деле нет — подчиненные перед лицом начальства и так должны были иметь вид лихой и придурковатый.

Зал и анфилады Зимнего дворца тем временем наполнялись. Народ всё ещё собирался, и пока я не видел в толпе ни одного счастливого лица. Разве что кроме сияющей Елизаветы Петровны. Остальные были натянуты как струна, бледны и мрачно сконцентрированы, ожидая привычной пытки. И если даже мой личный секретарь ни черта не уловил тенденций, которые я пытался донести новыми правилами, то что уж говорить о людях, которые этот указ слышали только в чужом пересказе?

— Значит так, Алексей Петрович… — медленно начал я.

И не успел даже моргнуть, как чужое, первобытное естество внутри меня взяло верх. Моя рука метнулась вперед быстрее мысли, стальной хваткой вцепившись Бестужеву в горло.

Складывалось пугающее впечатление, что «мой» царский гнев эволюционирует. Если раньше я хотя бы чувствовал его приближение — перед вспышкой ярости по всему телу словно пробегал разряд молнии, давая долю секунды на реакцию, — то теперь зверь вырывался наружу мгновенно, без предупреждения.

— Вот видишь, что бывает с государем… — обманчиво ласково заговорил я, разжимая пальцы и стряхивая несуществующую пыль с воротника тяжело дышащего Бестужева. — Вот что бывает, когда указы государевы читаешь через строчку. Я же ясно дал понять: всякие обзывательства, кои ранее на ассамблеях были, прекратить и более не пользовать! И никакого богохульства, чтобы не было даже глумливых упоминаний о Церкви нашей Пресвятой!

Я чеканил практически слово в слово тот указ, который издал накануне. И, что характерно, побледневший Бестужев повторял его про себя, беззвучно шевеля губами. Значит, отлично он знает этот самый указ. Дело было в другом.

— Так, Ваше Величество… Кто уж тут кого обижает? — хрипя и потирая помятую шею, залепетал он. — Али стать «епископом жопным» плохо? Всё честь великая…

А потом этот деятель, окончательно придя в себя, начал на голубом глазу доказывать, что и богохульства-то никакого в этом нет. Разве же плохо посмеяться над католической церковью? Они же паписты, еретики! Что им станется? Да и вовсе даже не над католиками смех, а так, над выдуманной, несуществующей церковью ради веселья.

Я слушал этот лепет, и у меня волосы шевелились на затылке. Складывалось стойкое ощущение, что эти люди, привыкшие жить в атмосфере тотального террора, даже не до конца понимают, что происходило на этих гулянках годами. Что это был прямой, идущий катком наезд именно на Православную церковь. Что это было публичное втаптывание людей в грязь, унижение такого запредельного, скотского уровня, что я просто диву давался. И они настолько к этому привыкли, что искренне считали изнасилование собственной чести «великой честью и забавой».

— Никаких «игумений п***ы», никаких «жопных епископов»… А если хоть кто-нибудь посмеет назвать меня «Пахом-пихай-х*й», как ранее называли, — гневаться буду страшно. Вот так всем и передай.

Я рубил эти слова с ледяным лицом, хотя на самом деле глубоко внутри меня трясло от смеха. Хотелось просто заржать как коню. Весело? Да. Безумно пошло? Конечно. Я понимал, что это дико, некрасиво и запредельно жестоко по отношению к людям, особенно с учетом нравов этой эпохи… Но ведь, черт возьми, смешно! Своей первобытной, абсурдной дикостью.

Мне показалось, что юная Елизавета оказалась единственной, кто искренне разочаровался в таком ответе. В ее глазах погас огонек предвкушаемого безумия. А вот Анна Петровна посмотрела на меня с каким-то новым, настороженным уважением. Она вглядывалась в мое лицо, пыталась рассмотреть во мне что-то иное, словно перед ней стоял не я, а совершенно другой человек. Умная девочка.

Царственной четы в зале пока не было. Я рассудил, что, как и полагается по законам жанра, самые главные лица на этом празднестве должны выходить в самом конце. Да еще и вместе, всей семьей — чтобы презентовать себя толпе, показать, что в монаршей фамилии всё монолитно и благополучно. Чтобы ни у кого и мысли не возникло, что трон может остаться бесхозным.

Мне было дьявольски интересно, как люди отреагировали на мой указ и в каком виде они осмелятся явиться. Для меня было стратегически важно понять: возможен ли в принципе симбиоз навязанной моды на европейское платье и наших исконных, русских традиций? Можно ли нащупать эту национальную культурную идентичность?

Я ломал голову, что именно могло бы стать таким связующим звеном. Почему-то на ум пришел кокошник. А что? Западноевропейские диадемы в светском обществе — вполне себе обыденное дело. Сделай эту диадему немного выше, расширь — и вот тебе, по сути, роскошный кокошник.

Впрочем, я легко мог ошибаться, потому как в женской моде не смыслил от слова «совсем». В прошлой жизни я всегда предпочитал одеваться так же, как все: строгим костюмам предпочитал потертые джинсы и удобный свитер. Но дресс-код есть дресс-код, его никто не отменял.

К слову о дресс-коде. Сейчас на мне было то самое, классическое петровское ассамблейное платье — демонстративно заношенный мундир офицера Преображенского полка. Латаный-перелатаный, казалось, сшитый из разрозненных лоскутов, с откровенно протертыми насквозь коленками. Да, я понимал, что в статусе императора это явный перебор и откровенное чудачество. Но я рассудил так: менять абсолютно всё на ассамблеях в один день нельзя. Если я хотя бы внешне буду выглядеть так же безумно, как и раньше, это хоть немного сгладит острые углы и успокоит придворных. Изменяется вокруг меня, но внутри не так, чтобы заподозрить подмену. Мало ли, чего еще удумают. Мол, царь, не настоящий!

Я стоял в полумраке потаенной комнаты и сквозь щель наблюдал, как в зал стекаются люди. Публика была пестрой, многих я даже не знал в лицо. Какие-то иностранцы жались по углам — и это явно были не лощеные послы, а скорее ушлые ремесленники или торговцы. А может, и самые что ни на есть настоящие рядовые матросы европейских судов, взявшие камзолы в аренду и теперь голодными глазами ожидающие, когда их начнут кормить на халяву.

Мужчины были одеты так же, как и всегда на подобных сборищах. А вот женщины, робко переступавшие порог, выглядели уже чуточку иначе. Да, их