Промышленная революция - Денис Старый

талии по-прежнему были безжалостно стянуты жесткими корсетами, но поверх этих откровенных европейских декольте чаще всего были накинуты платки. Цветастые, богатые, с искусной ручной вышивкой — возможно, расшитые руками самих этих знатных хозяек… Русская стыдливость отчаянно, но красиво сопротивлялась голой западной моде.

— Как я сам не додумался… — прошептал я себе под нос, рассматривая из укрытия эту диковинку.

Нарядные платки нежно ложились женщинам на плечи и спускались на декольте, деликатно, но надежно скрывая ту самую глубокую ложбинку между грудей, которая обычно так порочно манит мужской взор. С этой деталью женщины разом приобретали какой-то более целомудренный, благородный вид. И это мне определенно нравилось.

А вот с отменой париков я сильно погорячился. Слишком сильно…

Видеть плешивые, бугристые головы своих подданных я оказался эстетически не готов. В лучшем случае это была нелепая, короткая, словно лишайная поросль, а чаще всего черепа были тупо и криво выбриты наголо.

— Алексей Петрович, — процедил я сквозь зубы, не оборачиваясь к Бестужеву. — Поди-ка и особо плешивых награди обратно париками. Пускай сначала волосы нормальные отрастят, а потом уже являются пред очи царя. Нечего в таком непотребстве разгуливать…

Дело было в суровой физиологии. Густые волосы хоть как-то скрадывали следы свирепого псориаза или глубокие рытвины, оставшиеся от пережитой оспы. Теперь до меня дошло: возможно, сами парики первоначально и вошли в моду именно для того, чтобы прятать под ними все эти жуткие нарывы, гнойники и язвы на головах и шеях блестящих придворных.

Так что да, с париками вышел промах. Уж лучше пусть потеют в напудренной шерсти, чем демонстрируют мне подобное уродство. К тому же, как я сейчас наблюдал, за густым париком сановник мог хоть как-то спрятаться, почувствовать себя полноценным человеком, а то и писаным красавцем. А сейчас многие из пришедших жались, нервничали и то и дело рефлекторно прикрывали ладонями особо заметные болячки на своих черепах.

В какой-то момент людское море окончательно хлынуло в залы и анфилады Зимнего дворца. Набились так плотно, что я даже засомневался: а где тут вообще прикажете танцевать? Толпа гудела, люди толкались локтями, не в силах разойтись на паркете. Лакеи, которые по моей задумке разносили вино и морсы, не могли протиснуться.

Оно и понятно: многие съехались из дальних губерний. Присутствовать на похоронах прежнего императора дворяне считали своей святой обязанностью, а вот успеть засветиться при воцарении нового — это уже прямая выгода и карьерные возможности.

— Дармоедов убрать. Всю матросню из залов выгнать вон! — жестко бросил я приказ.

Эти заморские гости, в особенности англичане, вели себя отвратительно нагло. Точнее, ровно так, как и было заведено на прежних, пьяных ассамблеях Петра. Они громко гоготали, отвешивали на своем языке сальные, похабные шуточки и откровенно издевались над русскими дворянами, прекрасно понимая, что большинство из наших не знает иностранных языков, а уж английского — и подавно.

Устраивать долгие разбирательства, кто кого там первым оскорбил, я не собирался. Проще вышвырнуть эту пьяную шваль за двери, а потом, если понадобится, огульно обвинить в нарушении государева порядка.

Я с усмешкой наблюдал, как многие гости с нескрываемым, животным ужасом косятся на стоящий по центру зала гигантский кубок. Литра полтора в него влазило точно. Тот самый знаменитый «Большой орел» — штрафная чаша, из которой заставляли выпивать водку до дна опоздавших или в чем-то провинившихся перед царем. Сейчас кубок был налит до краев. И никто из этих оцепеневших от страха людей даже не подозревал, что именно плещется внутри.

— Вели камер-фурьерам объявлять мой выход с семьей! — скомандовал я, отрываясь от потайного глазка.

Стоящий неподалеку Корней Чеботарь нервно переступил с ноги на ногу. Мы, конечно, прорабатывали с ним схему охраны государя в условиях массовых скоплений людей, но это всегда сродни хождению по пороховой бочке.

Да, я ввел жесткое правило: на входе в Зимний дворец изымать всё огнестрельное оружие, оставляя мушкеты лишь у роты почетного караула. Да и шпаги гостям дозволялось носить скорее в виде легких парадных рапир — так, бутафория, звонкое украшательство. Но невидимое напряжение всё равно висело в воздухе.

— Божию поспешествующею милостию, Мы, Пётр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель, и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель! — громоподобно, зычным голосом зачитал глашатай, чеканя каждое слово словно по писаному.

— Силен я… — едва слышно прошептал я себе под нос, вслушиваясь в эту литанию.

А ведь если исполнится хотя бы часть тех дерзких планов, что я себе наметил, этот титул разбухнет еще как минимум на треть. Ну ничего, не всегда же его так полно оглашают. Пусть сегодня зачитают всё. Пусть каждый из присутствующих до костей прочувствует, какими коронами и какими бескрайними владениями повелеваю я.

Двери распахнулись. Из потайной комнаты, ведущей прямо в залитый светом тронный зал, вышел я, крепко сжимая руку Петра Алексеевича — моего внука.

Мальчик-наследник под прицелом сотен жадных глаз чувствовал себя явно не в своей тарелке. Было видно, как он изо всех сил старается держать спину ровно. Он до побеления костяшек вцепился в мою ладонь и то и дело затравленно заглядывал мне в глаза — безмолвно искал одобрения, спрашивал, всё ли он делает правильно.

Слава богу, детская психика гибка, словно ивовый прут. Я не питал иллюзий: вряд ли маленький Петр забыл, что именно я, человек, чью руку он сейчас так доверчиво сжимает, стал главной причиной лютой смерти его отца, царевича Алексея. Но, кажется, он просто заставил себя не думать об этом. Спрятал этот ужас в самый темный угол сознания.

Сейчас он отчаянно стремился быть со мной, угодить мне. Во-первых, потому что до животного ужаса боялся разделить участь родителя. А во-вторых… ему просто больше не на кого было опереться в этом ледяном гадюшнике. В таком возрасте даже будущим монархам до слез нужна поддержка: чтобы кто-то обнял, поцеловал в макушку, сказал простое, теплое слово.

И я искренне старался это делать. Время покажет, сыграет ли это свою роль в будущем. Не вскроется ли этот гнойник, не вспомнит ли повзрослевший Петр Алексеевич, что корень абсолютного зла во всей его судьбе до десяти лет — это я. А пока… пока