Промышленная революция - Денис Старый

Елизавета на эти слова только нечленораздельно, но явно неодобрительно хмыкнула — для нее надеть платье второй раз было сродни преступлению против человечества.

Анна Петровна, ответив мне, почему-то тревожно покосилась на своего мужа, герцога Голштинского Карла Фридриха, который сегодня тоже присутствовал на семейном обеде. Кстати о нем…

— Карл, — я повернулся к зятю, нацепив на лицо самую благодушную маску. — Я бы хотел видеть на приеме не только вас, но и вашего первого министра… господина фон Бассевича, если я не ошибаюсь.

Герцог Голштинский нервно моргнул, выпрямляя спину, но я не дал ему вставить и слова, продолжив:

— Вот его, пожалуйста, и приведите с собой. А после первого менуэта я бы хотел, чтобы вы вдвоем подошли ко мне. У меня есть кое-что… важное… сказать вам обоим.

Я произнес это предельно доброжелательно, но в глазах зятя мелькнул неподдельный испуг.

Да, теперь они с Бассевичем наверняка всю ночь спать не будут. Станут метаться, пить вино и гадать, что же такого русский царь хочет им сказать в приватной беседе. Прознал ли я о жажде их убить меня? Или герцог не в курсе планов своего министра?

Так что сказать мне было что.

Моя недавняя затея с Тайной канцелярией сработала: удалось приставить правильных, неприметных «топтунов» к самому герцогу и к его пронырливому первому министру. И пусть соглядатаи подслушали много пустой дипломатической болтовни, в одной из бесед проскользнула суть. Всего несколько неосторожно брошенных предложений. Но таких, что взбудоражили Девиера.

А я ведь узнал раньше его. Сообщили. Все же у Антона Мануиловича еще испытательный срок.

Но этих слов мне теперь с лихвой хватит, чтобы взять голштинскую партию за горло и резко повернуть всю геополитическую историю вокруг Шлезвига и северных альянсов в нужную мне сторону.

Но всё это — заботы завтрашнего дня. Сперва я хочу как следует помариновать в неведении и самого герцога, и его первого министра. Что же касается Бассевича, то такой ушлый деятель рядом с моим слабовольным зятем мне категорически не нужен. Слишком уж он деятелен, слишком хитер и, я бы даже сказал, весьма неглуп.

Надо будет придумать, куда бы пристроить его таланты на бескрайних просторах России. Куда-нибудь подальше, чтобы глаза не мозолил и уж точно ни в каких столичных интригах не участвовал.

— Что ж… — я выдержал паузу, обводя взглядом притихший стол. — А почему же никто не обмолвится ни словом про бабушку, а, Наталья?

Внучка, великая княжна Наталья Алексеевна, испуганно поежилась, опустив глаза. Она отчаянно не знала, что ответить.

Тайная канцелярия и такое доложила, да в деталях. Да, вчера они тайно встречались с Евдокией Лопухиной — первой женой моего предшественника, сосланной в монастырь. Встреча выдалась бурной, слезной и невероятно эмоциональной. Хотя, надо признать, моя опальная бывшая женушка, видимо, опасаясь, что это свидание с внуками станет для нее последним, изо всех сил сдерживалась. В открытую антихристом меня не называла и убить не призывала.

Но внуки-то у меня не дурные и не глупые. Прекрасно поняли, к чему бабушка закатывает истерики, плачет и без конца поминает их казненного отца. Евдокия всё причитала, настойчиво утверждая, что Петруша — вылитый мой сын Алексей. Чушь. Ничего общего. Они даже внешне абсолютно разные.

Я отложил приборы и произнес, чеканя каждое слово:

— Усвойте впредь, и пусть это будет уроком для всех: я буду знать о вас многое, если не сказать — всё. Но мне бы очень хотелось, чтобы о своих делах вы рассказывали мне сами, не дожидаясь моих вопросов. Разве я осуждаю вашу встречу с бабушкой? Нет. Мои конфликты с ней — это наши с ней отношения, дела давно минувших дней. А вы — ее кровь. И пока она не говорит вам откровенную крамолу, не плетет заговоры и не оскорбляет меня и русский престол — общайтесь. До этих пор вы вольны видеться со своей родственницей столько, сколько вам заблагорассудится. Не нужно прятаться от меня по углам.

На этой тяжелой, но предельно ясной ноте семейный обед, по сути, и завершился.

Оставив родственников переваривать услышанное, я отправился к себе в кабинет. На столе меня ждала стопка бумаг. Сейчас мне предстояло проанализировать, на мой взгляд, единственные более-менее достоверные цифры во всем этом бюрократическом хаосе — отчеты о пересечении границы Российской империи иностранцами.

Эти миграционные потоки — важнейший маркер развития государства. Они лучше любых хвалебных реляций показывают, насколько страна экономически привлекательна для умных и предприимчивых людей извне. Вот эти цифры я сейчас и изучу, чтобы потом свести их в единую матрицу при окончательном аудите империи.

А затем — за перо. Нужно создавать учебник по менеджменту. Предстоит серьезно обдумать, как адаптировать современную науку управления под здешние реалии, чтобы не взорвать их феодальные мозги окончательно.

И, конечно, Устав. Идея Марии Кантемир не шла из головы. Необходимо срочно создать Устав государевой службы — жесткий, понятный Регламент, в котором будет четко прописано, что именно чиновник обязан делать, как он должен это делать, и что ему будет за несоблюдение этого Устава.

Работы — непочатый край. Как бы еще умудриться поспать перед завтрашним испытанием… Впереди мой первый официальный прием. Мой первый бал. Моя первая ассамблея, которая должна показать этому двору, что правила игры изменились навсегда.

— С чего это я так волнуюсь? — тихо, себе под нос сказал я.

— Государь, ты сказал что? — тут же отозвалась Мария, завершавшая вышивать платок, который завтра закинет на себя во время приема, в русско-византийском стиле.

— Нет, ничего. Ложись рядом со мной!

Мария стала раздеваться. Эх… нет, я выздоровею, точно. У меня такая мотивация!

Глава 6

Петербург.

9 февраля 1725 года.

Как я им ни зачитывал указ о том, что нынче будет не так называемый «Всешутейший и всепьянейший собор», а вполне себе приличный светский прием — как я это себе представлял, в духе екатерининских времен, разве что с легким русским антуражем, — народ всё равно ждал привычной вакханалии.

— Батюшка, а кого ты в этот раз назначишь «игуменьей всея п* ы», а кого наиглавнейшей «пи* опродавщицей»? — явно пребывая на кураже и в предвкушении матерного и пьяного праздника, звонко спросила меня Лиза.

— Елизавета, если я еще раз услышу из твоих уст подобные речи, то прикажу отхлестать тебя по губам… — жестко оборвал я.

Она изумленно распахнула глаза и порывалась что-то возразить, но я пресек это, просто подняв ладонь. Едва не добавил вслух, чем именно