Промышленная революция - Денис Старый

Она вдруг запнулась, глаза ее вспыхнули, словно она только что была готова выкрикнуть «Эврика!».

— Да! Устав для высших чинов. Написать на бумаге: что именно они должны делать и как они должны это делать! Может ты и права…

Я замер. А ведь действительно… Какая простая, убийственно логичная мысль. Корпоративный стандарт службы.

Нет, отказываться от того, чтобы воочию мучить чиновников и лично спрашивать с них «домашнее задание», я не стану. Этот зрительный контакт и жесткая дрессировка мне необходимы. Но вот параллельно создать письменный Регламент государственной службы — документ, который, как и армейский устав, должен выполняться неукоснительно… И одновременно с этим ввести особую, новую присягу для каждого чиновника, заступающего на должность, присягу на верность уставу — это не просто интересная мысль. Это фундаментальный камень в основание новой бюрократической машины.

И почему, черт возьми, эта очевидная идея не пришла в голову мне самому? Впрочем, моментально нашлось объяснение тому, почему умница Кантемир находится здесь, в моем ближнем кругу. Она умеет думать. И не шаблонно, с фантазией.

Вдруг в голову полезли такие фантазии… Мда… Чуть собрался с мыслями.

— После обеда мы с тобой это детально обсудим. Будь здесь. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еду прямо в кабинет, — отрывисто сказал я.

Сказал — и посмотрел прямо в темные, глубокие глаза женщины. Это была проверка. Вот сейчас она, как любая знатная дама или фаворитка, должна была бы внутренне возмутиться. Поджать губы, проявить хоть какую-то затаенную обиду на то, что я оставляю ее здесь, как секретаря, и до сих пор не приглашаю к своему столу на официальные семейные обеды.

Но я не увидел на ее лице ничего подобного. Ни тени обиды, ни капли уязвленного женского самолюбия. Только спокойное, деловое и полное достоинства принятие задачи.

И это, признаться, мгновенно прибавило ей еще десяток баллов в моей внутренней шкале доверия к этой женщине. Я ведь ее до сих не впускаю в свое пространство и не принимаю безоговорочно, ищу подвох. Как, впрочем, поступал бы любой здравомыслящий человек, наделенный властью. Хотя и очень хочется…

— Не обижайся, но ты не семья. Ты — друг. Если не устраивает, то…

— Не гоже перебивать государя, — спокойный голосом сказала Кантемир. — Но я сделаю это. Я все понимаю.

Это было бы правильно. Она — умная женщина, расставила приоритеты, что законной супругой или официальной родственницей императору она не станет никогда. Политика такого не прощает. А вот стать надежной боевой подругой, конфидентом — эта ниша подле трона пока вакантна. Любовницей? Было бы весьма неплохо. Глядя на ее точеный профиль, я поймал себя на мысли, что уже вполне готов попробовать.

Меня останавливал не страх перед физической болью. И даже не опасение, что от плотских утех мое и без того шаткое здоровье может окончательно рухнуть. Дело было в другом: ни я, ни мои лекари-немцы до конца не понимаем природу моей хвори. Что, если это не просто сбой организма? Что, если я заразен и банально передам какую-нибудь жуткую инфекцию тем женщинам, с которыми лягу в постель?

Но важнее всего было другое. Я смотрел на Марию и отчетливо понимал: мое здоровье — это не моя личная проблема. Это единственный шанс для Российской империи не скатиться в пропасть. Если я прямо сейчас, на ровном месте, умру от сердечного приступа или надорвавшись в постели, всё то время, что я провел в этом чужом веке и в этом теле, окажется просто историческим недоразумением. Жалкой сноской в летописи.

А ведь кроме непосредственной болезни, сердечко екает, тахикардия. Но такие боли не могли пройти бесследно для сердца.

Нельзя умирать, никак… Я поймал себя на мысли, что нет страха перед смертью, как таковой. Только боязнь последствий.

Ведь по сути, я еще ничего не сделал. Ничего еще по-настоящему не началось. Все эти совещания, исписанные грифелем доски, каркасы будущих законов и указов — всё это лишь робкая проба пера. В этом проклятом, вязком столетии ничто не работает так, как должно. Нельзя просто прийти в Коллегию, издать красивый приказ и ждать, что шестеренки государственного аппарата радостно закрутятся сами собой. Нет.

Здесь механика иная: сначала нужно рявкнуть приказ. Потом подождать. Потом лично приехать с гвардией и дать по шее за то, что указ даже не прочитали. Потом приехать еще раз — и уже не по шее дать, а в прямом смысле слова выбить пару зубов самому сановному саботажнику. Затем, стерев кровь с костяшек, долго и нудно учить оставшихся, с какого вообще боку подступать к этим новым, непонятным для них задачам.

И вот только тогда, может быть, где-то через годик, появится хоть какой-то реальный, осязаемый результат. Я смотрел в окно на серый петербургский лед и молился лишь об одном: чтобы этот годик у меня был. А лучше пять. Десять лет — это была бы недостижимая роскошь.

— Я уже начал диктовать один учебник, — прервал я затянувшуюся тишину, возвращаясь к делам. — Хотел бы, чтобы ты на досуге прочитала наброски и высказала свое непредвзятое мнение. Но, видимо, я совершил стратегическую ошибку и начал не с того конца. Самое простое и упустил.

Я усмехнулся, признавая собственную оплошность.

— Знаешь, о великая внучка славных византийских василевсов, госпожа Кантемир, по дворцу ходит много забавных слухов. Люди откровенно растеряны, — я позволил себе легкую, почти человеческую улыбку. — Они не знают, к чему готовиться. Мои новые порядки ломают им шаблоны. Представь себе: даже моего верного денщика Корнея, который обычно молчит как оловянный солдатик, вчера зажали в коридоре сенаторы!

Мария удивленно приподняла брови.

— И о чем же высшие чины пытали вашего слугу, государь? И все ли сенаторы остались в живых после этого столкновения?

— О самом важном спрашивали! — рассмеялся я. — Они спрашивали его: «Господин Чеботарь, сделай милость, шепни: запасаться ли нам в этот раз коровьим маслом, или нынче обойтись можно?».

— Что?

— Вот и до меня не сразу дошел смысл этого несуразного, глуповатого вопроса. Я поначалу решил, что в столице перебои с провиантом, — посмеялся я.

Оказалось, что вопрос-то не праздный. Это тяжелое наследие прошлых лет. Придворные привыкли готовиться к ассамблеям как к выходу на плаху. Уж не знаю, научным ли методом местная аристократия это определила, или горьким народным опытом, но перед тем, как идти во дворец, многие из них съедали дома не менее