Промышленная революция - Денис Старый

я просто постараюсь быть для него нормальным, строгим, но любящим дедом. Буду учить, хвалить, где заслужит, твердо отчитывать, если что-то не удается, и наставлять на путь истинный.

Следом за нами выплыла Анна Петровна под руку со своим женихом. Для замершего двора их совместный выход станет настоящим громом — живым доказательством того, что свадьба окончательно сговорена. Замыкали шествие сияющая Елизавета и старающаяся не отставать от нее маленькая Наталья Алексеевна.

Ни Катьку, свою нынешнюю жену, ни Евдокию — которая вроде бы как тоже считалась моей законной супругой, ибо в монахини ее постригли насильно (и она до сих пор всем именно так и утверждает), — на это мероприятие я брать не стал. Но я был абсолютно уверен: каждая собака в этом зале уже знает, что недавно я тайно встречался с первой женой.

Едва мы вошли, все придворные слаженно рухнули в глубоком поклоне. К этому моменту гвардейцы уже вычистили зал от подвыпившей матросни, и в помещении появилось хоть немного пространства, чтобы дышать.

— Господа русские, православные! И вы, друзья русского народа, кои служите мне по чести! — остановившись у подножия трона и с высоты оглядывая море склоненных напудренных и плешивых макушек, громко произнес я. Молчать в такой момент было нельзя. — Нынче всё будет иначе. Унижений более вы терпеть не будете! Исключение одно: если только супротив меня или державы нашей злоумышлять начнете, али нерадиво станете относиться к делам своим и государевой службе.

Я сделал паузу, обводя зал тяжелым взглядом.

— Вот тогда — не взыщите. Унижу и растопчу так, что на людях показаться будет стыдно! А в противном случае — нет. Русский человек — это человек вольный! Так оно должно быть. Православие — это не рабство. Православие — это истинная, светлая вера вольных!

Бросив эти слова в замершую толпу, я тяжело опустился на то, что условно можно было назвать троном. По правую руку от меня послушно сел Петр Алексеевич, остальные члены семьи тоже заняли свои места согласно заранее оговоренному протоколу.

Поняли ли они мой посыл? Поняли ли, что я имел в виду, назвав русского человека вольным, а не рабом? Я отчаянно рассчитывал, что этот брошенный в благодатную почву тезис они услышат, и в их умах начнет укореняться простая, но незыблемая истина: нельзя беспричинно пороть и втаптывать в грязь русского человека. Он должен сохранять свои честь и достоинство.

А как же крестьяне? Вот тут-то и крылся главный тайный подтекст сказанного мной. Я пока еще не решался рубить сплеча, но, немного осмотревшись, в самое ближайшее время собирался издать указ, который категорически запретил бы считать любого русского человека холопом. Пусть он крестьянин, пусть даже крепостной — но он не холоп! Он не бездушная говорящая вещь, не личная собственность барина. Он — человек. Да, наделенный куда большими тяготами и зависимый от другого человека, но — не раб!

Если подобного нарратива не будет в Российской империи, то как мы вообще можем требовать, чтобы Европа считала нас вольными людьми и уважала на равных? Если ты сам себя не уважаешь и держишь свой народ за скот, никогда не жди, что тебя будут уважать окружающие.

Я окинул взглядом все еще стоящих в поклоне гостей и петербургских обывателей, махнул рукой и повелел:

— Прием императорский начать!

От автора:

«Бесноватый Цесаревич» попаданец в 1796 год в цесаревича Константина Павловича https://author.today/reader/107865/854887

Заговоры, интриги, война и триумф Российской империи. Цикл из 6 книг.

21:18

Глава 7

Петербург.

9 февраля 1725 года.

— Есть ли среди нас опоздавшие? — внезапно, без всякого перехода, громко спросил я.

Зал испуганно вздрогнул. По рядам пробежал ледяной сквозняк. В глазах царедворцев читалась паника: значит, всё-таки опять будет пьянство? Опять начнется изощренная пытка? Сейчас они увидят, как кому-то из опоздавших станет физически, до смерти плохо. Снова будет дикий смех и пьяный задор, когда несчастный начнет изрыгать из себя те самые полтора литра сивухи, которые в него вольют силой… А как же красивые слова государя о том, что унижений больше не будет⁈

Я выдержал театральную паузу, наслаждаясь их липким, первобытным страхом.

— Бутурлин? — хищно рассмеялся я, указывая пальцем в замершую толпу. — Ты, никак, опоздавший?

Я прямо кожей почувствовал, как напряглась сидевшая неподалеку Елизавета. Нужно быстрее выпроваживать этого деятеля Бутурлина из Петербурга. А то сидит здесь под предлогом того, что у него, видите ли, до сих пор нет финансирования и не собрана полковая казна… У них ведь никакая не любовь с Лизкой, у них та самая плоская, животная страсть, которая станет главным позором всего грядущего «бабьего века» русского царствования — если история всё-таки свернет в ту же самую колею, что и в моей реальности.

Тут же Василий Суворов с гвардейцами подошли к Бутурлину. Они не стали заламывать ему руки или грубо скручивать, как это неминуемо произошло бы, будь на моем месте настоящий Петр, а учтиво пригласили подойти к знаменитому штрафному кубку под названием «Большой Орел». Но разве от такого приглашения можно отказаться?

Бутурлин затравленно посмотрел на окружающих. Кто-то ему сочувствовал, кто-то откровенно злорадствовал. А сам он выглядел так, будто прямо сейчас стоял на плахе, палач уже занес топор, и вот он мысленно прощается с православным людом, которого больше никогда не увидит.

И Александра Борисовича Бутурлина можно было понять. По сути, если выпить полтора литра крепчайшей хлебной водки залпом, исход очевиден: ты стопроцентно отключаешься, и тебя волокут в специальные покои. Там, с одной стороны, гости могли предаваться плотским утехам с девицами, а с другой — туда же штабелями складывали мертвецки пьяных.

Только-только побледневший Бутурлин взялся подрагивающими руками за огромный кубок синеватого стекла… только напряглись придворные, гадая, свалится ли сразу пьющий, или чуть погодя, как к нему быстро подошел один из лакеев.

— Не спеши, — усмехнувшись, бросил я.

Весь зал замер, во все глаза уставившись на лакея. Тот зачерпнул из медной миски добрую ложку соды, бросил ее прямо в кубок и начал резко размешивать.

— Бутурлин, пей! Быстро! — с азартом выкрикнул я.

Густая пена от шипучки с громким шипением повалила через край кубка, заливая парадный мундир офицера. Бутурлин зажмурился, судорожно перекрестился, шепнув какую-то молитву Господу, и начал пить. Жадно, крупными глотками, отчаянно не открывая глаз.

Но когда он их всё-таки открыл, они были совершенно ошалелыми. Он продолжал пить, задыхаясь, вливая в себя всю эту жидкость, но на его лице читалось абсолютное, безграничное потрясение…

Потрясены были и все остальные. А