Промышленная революция - Денис Старый

даже не помню, когда у меня в последний раз было хотя бы три часа свободного времени, чтобы они не были плотно заняты какими-то унизительными, но необходимыми медицинскими процедурами, важным общением, встречами, муштрой наследника или проверками, составлением актов и указов. Всё в делах. Тружусь аки пчела.

«Кстати, — мелькнула в голове неожиданная мысль, — нужно бы к весне обязательно закончить ту краткую брошюру по практическому пчеловодству для крестьянских хозяйств…»

Время словно ускорило бег. Бассевича бесшумно растворили в дворцовых коридорах. Грянула музыка. Уже больше пар решились отправиться в проходку чуть менее затратного в энергии и силах палонеза.

— Ну что, Карл, может, подпишем договор? — обратился я к герцогу через некоторое время.

Мы стояли у края залы, пока гремел очередной танец — торжественный полонез. Я с искренним, отцовским удовольствием наслаждался тем, как грациозно и задорно выплясывает моя младшая дочка, Елизавета Петровна. Казалось бы, польский выход, чужая стать, но она делала это с таким истинно русским, залихватским колоритом и огнем в глазах, что мне это безумно приходилось по душе.

Карл Фридрих молчал, нервно комкая в руках кружевной платок. Он был похож на затравленного зайца.

— Батюшка! — неожиданно, звонко и резко подала голос Анна Петровна.

Она стояла рядом со своим бледным мужем. Шагнув вперед, она решительно взяла его за руку и крепко сжала своими изящными пальцами, открыто, на глазах у всего двора демонстрируя поддержку будущему супругу.

Меня это дерзость в какой-то степени даже умилила. А если копнуть глубже — сильно порадовала, несмотря на то, что это был явный, неприкрытый выпад против меня, против железной воли её батюшки-императора. Зато сразу, с первого взгляда видно, кто в их крохотном голштинском герцогстве будет носить штаны, а кто юбки, кто будет главным в семье. Моя порода. Моя кровь. Ну, или кровь того, чье исполинское тело я занял своим перемещением во времени — теперь уже без разницы. Это моя дочь.

— Батюшка, ты слишком сильно притесняешь герцогство! — щеки Анны пылали от возмущения, грудь тяжело вздымалась под шелком корсета. — Ты же совершенно не оставляешь ему выхода…

Я медленно повернул к ней голову. Мой взгляд потяжелел, стирая с лица остатки благодушной улыбки.

— Дочь, — голос зазвучал глухо, перекрывая звуки оркестра. — У твоего будущего мужа, Карла Фридриха, есть прекрасная возможность в любой момент приказать паковать сундуки и уехать отсюда восвояси. Это его суверенный выбор.

Я сделал шаг к ним, нависая над сжавшейся парой, как скала.

— Но если обстоятельства таковы, что без помощи России он со своими проблемами справиться никак не может… Если Россия будет вынуждена тратить серьезные средства из казны на то, чтобы содержать гвардию Голштинии — а это, знаешь ли, удовольствие не из дешевых, ибо этих проглотов с ружьями еще прокорми да напои… Так вот, слушай меня внимательно. Раз Россия выступает главным гарантом его существования, она и диктует условия. Потому что если эти гарантии не даст Россия, то никто больше в Европе и не подумает предоставлять Голштинии право какого-то там «выбора». Соседи просто порвут вас на куски и прихватят себе герцогство в самое ближайшее время. И никто даже не поперхнется.

Я буравил Карла взглядом, ожидая, когда он, наконец, поднимет глаза и примет реальность такой, какая она есть.

Я отвечал Анне, произнося слова размеренно и твердо, но при этом мой взгляд поверх её головы всё чаще обращался к наследнику российского престола. Пётр Алексеевич — мой полный тёзка и внук — стоял поодаль.

По его напряженному, по-мальчишески угловатому лицу было видно, что он явно не до конца понимает, что вообще сейчас происходит, что это за высокую дипломатическую игру ведет его властный дед. Мальчишка прислушивался, хмурил светлые брови, но вскоре его внимание предсказуемо рассеялось. Он отвлекся, завороженно уставившись в центр залы, где с каким-то диким, языческим восторгом начала выплясывать «русскую» моя младшая — Елизавета.

С Лизкой определенно нужно было что-то срочно делать. Скорее бы уже этот прославленный гуляка и вояка Мориц Саксонский отписался, а еще лучше — взял бы да приехал в Россию. Выдал бы я эту неугомонную егозу замуж, сбагрил бы с рук — глядишь, перестала бы она творить во дворце всякие непотребства и смущать умы. Может, тогда и этот масленый, тяжелый, откровенно похотливый взгляд подростка и по совместительству наследника российского престола перестал бы с такой жадностью пожирать собственную же родную тётку.

Глядя на то, как внук не отрывает глаз от кружащейся в танце Елизаветы, я поймал себя на неожиданной мысли: а ведь интересно, как в той, настоящей исторической реальности, где Елизавета после прихода к власти малолетнего Петра II оказалась абсолютно бесправной, сложились их подлинные отношения? У историков моего времени на этот счет гуляли самые разные, порой весьма фривольные мнения…

Впрочем, не о том я сейчас думаю. Время не ждет.

Уже через пятнадцать минут исторический документ между Герцогством Голштиния и Россией был подписан. Мы просто оставили шумную бальную залу за спиной и вышли в соседнюю, погруженную в деловой полумрак угловую комнату. Здесь всё уже было готово. За длинным столом, освещенным канделябрами, сидели мои лучшие писари, возглавляемые невозмутимым Алексеем Петровичем Бестужевым. Тишину нарушал лишь торопливый скрип гусиных перьев.

Договор переписывали сразу в пяти экземплярах. Чтобы уж точно не потерять ни одной запятой. Чтобы один надежно схоронить в моем личном кабинете, другой — в государственном архиве, третий — торжественно зачитать Сенату. Это был важнейший документ о союзе, дружбе, а по сути — об абсолютном вассалитете герцогства Голштинского по отношению к России.

Завершив подписание последнего листа, герцог Карл Фридрих медленно, словно нехотя, отложил перо. Капля чернил сорвалась с кончика и кляксой упала на дубовый стол.

— Вы поработили мою родину, — вдруг произнес он. Голос его дрожал, но в нем зазвенели нотки отчаяния. — И я не удивлюсь, Ваше Величество, что то самое покушение на вас — не полностью дело рук моего глупого первого министра. Вы мастерски разыграли этот спектакль, вынуждая меня…

Он осекся, шумно втянув воздух. Подчинившись неизбежному, он вдруг вздернул свой горделивый подбородок, тщетно пытаясь сохранить лицо. Это являло собой жалкое зрелище: его запоздалая гордыня и попытка продемонстрировать собственное достоинство выглядели совершенно несвоевременно, ибо чернила на документах уже сохли. Птичка была в клетке.

— Только на бумаге, мой милый друг, только на бумаге, — мягко, с почти отеческой снисходительностью улыбнулся я, глядя в его полные обиды глаза. — Но если у нас с вами всё сложится так, как задумано, то будьте уверены: ваше герцогство еще будет вспоминать