Соната Ужа - Ника Дмитриевна Ракитина

броню стражников садится на конь претор Гнат. Тяжко ступив на спину слуги сапогом. Он грузен, нелеп и, кажется, сильно пьян. И когда кричит: «Молодцы, красавцы!» — голос дает петуха. В задних рядах стражи смешки.

…Крыжаки перегородили тесную улицу. Они слитно шагают, стуча дубинками по щитам. Между домами прыгает пугающее эхо. Толпа горожан напротив разрозненная и посконно-серая. В руках мужчин колья и булыжники — бургомистру вздумалось перекладывать мостовую. Бери больше, кидай дальше.

Толпа колеблется какое-то время и даже подается назад. Но, словно подхваченная яростным ветром, вдруг несется навстречу крыжакам, и порыв этот так силен, что те разбегаются, бросая щиты и дубинки. Раненные остаются лежать на мостовой.

На соседней площади стреляют. Там построена баррикада. И преодолеть ее гвардейцам будет не так-то просто. Разве что обойти с тыла.

…По Гостёвне несется десяток Преторской гвардии во главе с командиром когорты. Лупят дубинками (ради черни обнажать мечи — много чести) по ставням, бьют дорогое оконное стекло, где оно есть. Мостовая усеяна крошевом, как дождем. Ломятся в типографию. Тяжко пьяный командир лупцует по ставенке, сминая дощечки:

— Сдохни, ставень проклятый!

То ли принял на грудь с утра, то ли с вечера не трезвел. Ставень слетает с петли.

Подчиненные молотят в двери ручным тараном. Кто-то полез в окно.

Дело идет шустрее. Со второго этажа летят перины, взмахивая рукавами и штанинами, на фонарь пикирует цветная одежда. На литом балкончике крыжак дерет в клочья лилово-белый флаг. Внутри кричат.

Издателя выводят, заломив руки, вместе с дочками. Одна оказалась больно шустрой. Выскользнула. И пока, отвлекая гвардейцев, бегает вокруг тюремной кареты, оттуда сбегает ее сестра. Крыжаки гонятся за обеими, и с чердака соседнего дома на гвардейцев бросают дверь.

…По Састинке плывет игрушечный флот под лилово-белыми парусами. Командир гонит подчиненных его ловить. Крыжаки скользят на прибрежном иле, хватаются за ветки. Лезут в лодку, и та тонет под совокупной тяжестью. Вопят крыжаки так, точно воды вокруг не по колено, и сом уже тянет их в омут за кольчужные штаны.

Бельт срезает лозняк над головами.

Известий еще будет столько — успевай смотреть.

Город сошел с ума. Нель (и с ним Агле) и подумать не мог, что слишком рассудочные, трусливые в большинстве своем, забитые горожане сумеют восстать.

Конечно, все знатоки революций упорно твердят, что если закручивать крышку котла слишком туго, он непременно рванет. Но это больше относится к инструкциям паровых котлов, чем к столице Подлунья!

(Просто подсматривай и запоминай, сказали ведьме голоса. Разбираться, о чем он, будешь потом).

Болтать по углам и на рынках или в родных спальнях, одеялом укрывшись от шпионов… Или в аристократических гостиных, где легкая фронда даже считалась модой и где всесильного Луция Сергия можно было вообразить не таким всесильным — это одно.

И совсем другое — пренебречь меркантильными интересами, наплевать на жизнь родных и свою... и восстать. Тут идея нужна. Или голод. И чтобы нельзя было разбежаться по более благополучным забугорьям, зарабатывая деньги себе и семье. И чтобы воровать было страшнее, чем бунтовать. Короче, полный швах должен быть. И ярость благородная.

И висеть претору Гнату и всей его кодле с утречка вниз головой на фонарях.

Как наяву, зазвучал дискант дворцового управителя:

«Чтоб вам сгореть… кровопийцы… олухи… дармоеды! Ну куда, куда комод прешь?!.. Двери, двери подпирай!! Полезут хамы — им не объяснишь, что мы желали им только добра…»

А может, и не развешают. Испугаются собственной храбрости, или миротворцы влезут. И мятеж захлебнется к полудню, набольшее, к вечеру. В зависимости от того, насколько пьяны войска в казармах и насколько красноречивы агитаторы. С обеих сторон.

А Луций Сергий с присными зашьются в нору и подождут развития событий.

Это чужую кровь они проливают с охотой. И становятся очень прижимисты, когда речь идет об их собственной.

Глава 13

1492 год, июнь. Ужиная башня

Морок отступил. И мокрая, дрожащая Агле, все еще жмущаяся к замковой стене, вернула возможность соображать.

В замке что-то назревало. Иначе благородные ары так бы и крысились друг на друга, избегая встреч. С точки зрения Неля прийти и поговорить с Юргеном было просто-таки пальмовой ветвью. Знать бы, что конкретно станут обсуждать на Капитуле! От этого могла зависеть и ее судьба. Но прежде всего... прежде всего стоило обезопасить себя. Агле не хотелось понести от насильника, от чудовища, посланного Гражиной наблюдать за ней и добиваться сведений — и уж тем более не хотелось дурных болезней.

Травы... Материнка и баня — и последствий уж точно не будет. Но в лес Агле идти уже просто боялась. И в хижину к себе возвращаться, где надо принимать таких же "болящих", как этот. Добьется он, что подсыплет ему ведьма болиголова в питье или суп.

Материнка могла найтись и на холме рядом с Ужиной. Да точно там растет среди крапивы, малины и шиповника, чьими колючими плетями забран холм.

Сунув юбку за пояс, Агле стала карабкаться по склону, избегая вьющейся змеей дороги наверх, к одинокой башне-маяку, открытой всем ветрам.

После она благодарила старых богов и Единственного разом, что полезла через заросли. Потому как каменистая дорога, обычно пустая, оказалась заполнена пешими и конными, и все они поднимались к Ужиной. Коней привязывали у коновязи, оставляя служкам, и скрывались под низкой притолокой массивной входной двери.

Агле забыла о бедственном своем положении, пролезая под ветками и стараясь не хрустеть. Спугнула зайца, нескольких перепелок... и добралась до стороны маяка, обращенной к морю. Синеватые стесанные глыбы его клали без цемянки, но за столетия. что башня простояла, те сцепились под собственным весом, проникнув друг в друга. А между камнями имелся отвор, узкая бойница, которую укрывали густые черемуха и шиповник.

Протеребившись сквозь колючки, ведьма вдруг поняла, что может слышать и видеть все, происходящее внутри маяка. Весь просторный зал с печкой-сеердамкой в торцовой стене был перед ней как на ладони. Ее же саму не мог видеть никто. Разве что чувствовать. Но всем было ровно не до нее.

— У, разбойники! Голодранцы! Дернула ж вас нелегкая! — ведьма аж шарахнулась — так внезапно прорезался в бархатном голосе Андре Шенье визг базарной торговки. Из тех, что душой и телом за Синедрион, мозгов в голове ноль, зато страсть и глотка луженая. — Муки в городе осталось на три дни? Цены на хлеб рванули и на все остальное? Ругать власть спокойно не дают? Так это что же, повод бунтовать?!