Крымский излом - Денис Старый

— Вы правы, — так же тихо, не сводя сузившихся глаз с того места, где только что стояла русская княжна, ответил австриец. — Если женщина есть суть отражение своего мужчины, и если она, будучи заведомо слабее, обладает такой силой… Не кажется ли вам, господа, что этот Пётр еще покажет Европе такую кузькину мать, что она затмит даже того Петра, которого мы знали десять-пятнадцать лет назад?

Произнося это, австрийский дипломат даже не подозревал, насколько мистически точно он был прав, интуитивно разделяя в своей речи двух совершенно разных Петров.

* * *

За стеной, как разъяренный улей, перебивая друг друга обсуждали скандал. И тут, в небольшой комнате, тоже. Но разница была в том, что там, в зале, хотели бы продолжения такого спектакля, тут же, в комнате, всячески думали его замять.

Единственный, с кем мог подобное обсуждать польский король, он же саксонский курфюрст, Август II Сильный, это его, уже даже скорее друг, чем министр…

Граф Якоб Генрих фон Флемминг, первый кабинет-министр, стоял позади монарха в идеальной, почти неподвижности скульптурного изваяния.

— Дьявол меня дернул, Флемминг, — глухо произнес он, не оборачиваясь. — Какая-то минутная блажь. Вино, музыка, эта гнетущая скука… и её черные валашские глаза. Княжна хороша!

— Вы говорите о женщине, которая делит ложе с русским императором. С тем, кто обещал с вас за все спросить. Еще за те игры, что вы, ваше величество, вели во время Северной войны, — сказал граф.

— Я король, Якоб! Правитель Речи Посполитой! Неужели я не имею права на мимолетную слабость к красивой женщине в собственном дворце⁈

Флемминг покачал головой, мол, ну сколько же можно.

— Вы имеете право на любые слабости, мой король. Но Речь Посполитая не имеет права на новую войну с Российской империей. Петр Алексеевич жив, путь мы и рассчитывали на иное, а его хватка с годами стала только крепче, а нрав — свирепее. Одно дело — политические интриги и споры о границах, и совсем другое — личное оскорбление. Царь не прощает покушений на то, что считает своим.

Август со скрипом опустился в глубокое кресло, с силой потер виски массивными пальцами, унизанными перстнями.

— Гордая девка. Давно таких не объезжал, — сказал Август.

— Она не просто девка. Она может быть поводом.

— Для чего? — недоуменно спросил король.

— Оскорбить любимую наложницу Петра сейчас — значит дать ему идеальный повод ввести еще больше войск в наши земли. Если княжна напишет русскому императору, нас немедленно обвинят в поругании чести российского двора. Царь только и ждет предлога, чтобы окончательно прибрать Польшу к рукам.

Король поморщился, словно от зубной боли.

— Нельзя позволить ей уехать с этой обидой! Она увезет этот яд к Петру. А если ему удастся война с Крымом?

— Ваше величество вы думаете в правильном направлении, — удовлетворенно сказал Флемминг.

Министр думал, что сложнее будет уговорить Августа объясниться с русской княжной.

— Вы должны, ваше величество, спасти вашу корону от русских штыков. Вы поедете за ней. И не как монарх к подданной, а как галантный рыцарь, ослепленный её неземной красотой и потерявший рассудок. Сошлитесь на помутнение, на чары валашской колдуньи, на проклятое саксонское вино — на что угодно.

Король тяжело задышал, раздувая ноздри, но слушал не перебивая.

— Перехватите её карету на тракте, — продолжил министр с беспощадной логикой. — Подарите ей бриллианты, достойные императрицы — возьмите парюру из государственной казны, я уже распорядился подготовить шкатулку. Упадите перед ней на колени прямо в дорожную грязь, в конце концов. Вымаливайте прощение так, как умеете только вы. Вам это всегда удавалось блестяще.

Август криво, безрадостно усмехнулся.

— Ты безжалостен, Якоб. Умеешь бить по больному. Но ты прав. Моя гордость стоит гораздо дешевле, чем гнев живого Петра.

* * *

Крым. Перекопский перешеек

18 июня 1725 года

Орудия громыхали так, что земля ходила ходуном. Тяжелые пушки стояли каждые сто метров вдоль всей изрытой траншеями линии обороны. Огонь вели непрерывно. Здесь вперемешку работали и трофейные турецкие стволы, и русские единороги. Как выяснилось после взятия позиций, на складах Перекопа татарско-турецкий гарнизон бросил превеликое множество отличных орудий. Видимо, у неприятеля критически не хватало обученных пушкарей, да и запасы пороха оказались не столь впечатляющими.

Зато у русской армии пороха было в избытке — хватило бы отразить любую контратаку и выдержать еще несколько штурмов перекопских укреплений. Впрочем, интендантам уже следовало крепко озаботиться логистикой: обозы из Изюма, Харькова и Сум должны были формироваться бесперебойно и тянуться к Перекопу непрерывной пуповиной. Ведь большое дело на полуострове только начиналось. Впереди лежал Бахчисарай.

— Вот же настырный Менгли-гирей, — спокойно произнес я, складывая тяжелую подзорную трубу. С высоты каменной башни мне была прекрасно видна вся разворачивающаяся в степи диспозиция неумелой вражеской атаки. — Настырный. Но какое счастье, что он такой предсказуемый дурак.

Я криво усмехнулся, медленно опуская тяжелую латунную подзорную трубу. Глаз немилосердно слезился и резал от долгого напряжения — всё-таки этот, далеко не совершенный оптический прибор, давал сильное искажение по краям линзы. Да и рука, признаться, изрядно замлела. Вот так стоять, замерев на пронизывающем степном ветру на протяжении доброго получаса, и неотрывно смотреть в окуляр за маневрами неприятеля — оказалось занятием весьма утомительным.

Менгли-Гирей всё же привел свою орду к Перекопу. Впрочем, деваться ему было решительно некуда. Будь его воля, он, хитрый лис, наверняка предпочел бы отсидеться, а то и вовсе предал бы собственную семью ради сохранения власти. Но там, за спиной, в роскошных садах Бахчисарая, оставался его гарем, его наследники. А главное — он физически не мог проигнорировать яростное мнение тысяч крымско-татарских беев и простых нукеров, которые рвались спасать свои кочевья от русских штыков.

Они ломились на наши позиции как-то первобытно, бездумно, ослепленные фанатизмом, словно единственным их желанием было поскорее умереть. В первый миг, когда пыльное облако только взвилось над степью, я грешным делом подумал, что нам предстоит исключительно тяжелая, кровавая работа. Тогда показалось, что весь горизонт до самого края неба плотно устлан конными лавами врага.

Но сейчас, наблюдая за боем с высоты каменной башни, я видел лишь то, как холодно и методично, залп за залпом, стирается в кровавую пыль всё войско крымских татар. Картечь выкашивала их целыми рядами. Это бойня уже переходила все тактические грани, за которыми стояла не военная логика или хитрость, а абсолютная, самоубийственная глупость, стремительно перерастающая в массовое безумие. Как можно с кривыми саблями