Крымский излом - Денис Старый

— Так что, сударыня, полагаю, нам с вами крайне важно проследовать в отдельную комнату и там обсудить дела без лишних ушей, — произнес польский король, слегка склонившись к ней. В его хрипловатом голосе всё ещё сквозила самоуверенность монарха-волокиты. — Думаю, что с такой прелестной, но безусловно и мудрой дамой, нам будет что обсудить и какое приветствие передать вашему императору и моему другу.

Едва они двинулись сквозь разнаряженную толпу, как придворный свет пришел в едва уловимое движение. Присутствующие на приёме магнаты, а также шведские, французские и прусские посланники с жадным, цепким вниманием следили за тем, что происходит. Заколыхались перья и расписные веера, скрывая ядовитые улыбки, и дамы принялись упоенно шептаться.

— Вы только представьте, наш королевский бычок положил глаз на тёлочку русского кобеля, — прошипела одна увешанная бриллиантами дамочка на ухо другой.

— О да, такой амурной виктории у Августа ещё не случалось — поделить одну тёлочку с самим русским царем! — с плотоядным смешком отозвалась великосветская кумушка, поправляя высокую напудренную прическу.

— Много же вы знаете… Они уже столько дам разделили, одну, а то и не одну, — смело вклинилась в их разговор третья дама.

Она произнесла это с такой снисходительной властностью и знанием дела, что ни у кого не осталось сомнений. Эта изрядно увядшая интриганка в период наивысшей «дружбы» польского короля и русского царя входила в число многочисленных прелестниц Августа. Судя по её самодовольному тону, она не без гордости намекала, что в дни своей пылкой молодости была именно той самой девочкой, над которой до седьмого пота кряхтели оба могущественных монарха.

В это же время чуть в стороне, в нише у высокого окна, тесным кружком сошлись европейские дипломаты. Под тихий звон хрусталя они обсуждали куда более прагматичные материи.

— Не кажется ли вам, господа, что это вынужденное признание польским королём своего бастарда, Морица Саксонского, есть не что иное, как начало большой геополитической игры со стороны русского медведя? — вкрадчиво поинтересовался посланник Священной Римской империи в Речи Посполитой, неспешно поигрывая золотой табакеркой.

— Почему же «кажется»? Я в этом абсолютно уверен, господа, — хладнокровно парировал его французский коллега, поправляя кружевное жабо. — И кто же там такой умник? Остерман?

Прусский посланник лишь тонко улыбнулся. Его улыбка была пропитана снисхождением — так взрослый слушает нелепый спор детей о том, какой сорт марципана слаще.

— Господа, вы упускаете из виду критически важную деталь, — подался вперед пруссак, понизив голос. — Мориц стал ортодоксом. Он принял веру московитов! Вы вообще в состоянии вообразить, чтобы строптивый польский сейм дозволил такому откровенному вероотступнику взойти на престол? Даже если он завтра публично покается и вновь примет католичество.

— Полноте, — усмехнулся француз. — Если ваш прусский король не решится поддержать мятеж, а Его Величество французский король не воспротивится открыто… то на русских штыках в этой стране возможно абсолютно всё.

Пруссак на мгновение смутился, отведя взгляд. Крыть было нечем. В глубине души он и сам прекрасно понимал суровую правду: в большой политике решающий аргумент всегда остается за штыками, а пресловутая дипломатия и религиозные предпочтения кичливой шляхты могут быть легко куплены русским золотом, либо безжалостно подавлены силой.

— А я всё же уверен, господа, — сухо подытожил посланник Священной Римской империи, захлопнув табакерку с резким щелчком, — что русские ещё очень сильно обожгутся в своей дерзкой авантюре с Крымом. И тогда им никакие игры играть не придется.

Сказав это, он брезгливо вздёрнул подбородок кверху, застыв в горделивой, нарочито высокомерной позе.

Остальные посланники благоразумно сдержались, чтобы не высказать австрийцу едких замечаний. Дипломаты нехотя признавали очевидное: блестящая победа в последней войне с Османской империей давала посланнику Священной Римской империи полное право задирать нос и смотреть на коллег свысока. Вот только не так уж и многого добились австрийцы. Но да ладно… Пока нет иных успехов на поле боя, в политики играют прошлыми победами.

— И все же вы катастрофически недооцениваете русскую армию, — процедил сквозь зубы шведский посол, решив всё же вставить своё слово.

Смолчать он просто не мог. Ведь по железной логике выходило так: если австриец настолько принижает и ни в грош не ставит русскую военную машину, то какова же тогда цена шведской армии, которая этой самой России проиграла? Выходило, что она и вовсе ничтожна.

Спорщики собирались продолжить пикировку, но в этот самый миг роскошный зал коллективно ахнул. То, что внезапно произошло в центре бальной залы, повергло искушенную публику в абсолютный, парализующий шок. Посланники дружно посмотрели в сторону, где… невообразимо… об этом будут говорить во всей Европе.

* * *

— Ваше Величество, я бы предпочла не оставаться с вами наедине, — ледяным, не терпящим возражений тоном отчеканила Мария Дмитриевна. — И вовсе, не сочтите на неуважение, ибо как раз его у меня к вам в избытке, но я дурно себя чувствую.

— Не смею тебя беспокоить понапрасну, сударыня. Клянусь, я буду исключительно обходительным, — мягко, почти бархатно проворковал король. — Но это не займет много времени.

«А вот в этом я как раз уверена,» — подумала Кантемир.

— Может в следующий раз? Когда, как я надеюсь, тут еще будет государь-император, Петр Алексеевич, — сказала она.

— Уверен, что русскому царю сейчас есть чем заняться, ведь в России нынче хватает достойных дам, — не унимался король.

Его ну очень сильно задевал такой строгий и даже, как считал Август, невежливый, наглый отказ. Тут, в Варшаве, в его дворце? Когда такое было?

Если бы не эта сальная, откровенно похотливая усмешка, скользнувшая по его тяжелому лицу, Мария Дмитриевна, возможно, на миг и поверила бы ему. Что действительно нужно переговорить. И она знает даже о чем, ибо уверена, что может сыграть роль дипломата и послужить своему мужчине, а еще и России, но мужчине прежде.

Хотя, зная репутацию монарха — вряд ли. Пикантные слухи, которые сам Август даже не пытался опровергать, гласили, что у него по свету раскидано более трехсот пятидесяти бастардов. Эта цифра была известна далеко за пределами Речи Посполитой, а здесь, в сияющей огнями Варшаве, королевское семя и вовсе стало главной темой для светских бесед.

Конечно, развращенной шляхте всегда было куда интереснее обсуждать постельные баталии своего суверена, чем ужасающее экономическое состояние трещащей по швам республики. О плохом в Польше предпочитали не думать, легкомысленно предаваясь бесконечным празднествам на краю пропасти. Польша спала и во сне предавалась величию.

Скоро ли наступит пробуждение и поляки поймут, что потеряли свою Родину? Ведь часто утро бывает