Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Дорого. Но я не за чаем пришёл — а за разговором.

— Возьму полфунта. — Я достал деньги, отсчитал.

Морозкин взвесил, завернул, перевязал бечёвкой. Потом — не торопясь, как человек, который всегда делает первый ход последним, — сказал:

— Вы, Павел Андреевич, я слышал, в больницу ездили. К Веберу.

Город. Маленький город, где каждый шаг — на виду, каждый визит — событие, каждое отклонение от нормы — сплетня. Я побывал в больнице четыре дня назад — и Морозкин уже знает.

— Ездил, — подтвердил я.

— Вот диво, — сказал Морозкин. Ровно. Без удивления. Голубые глаза — на мне, оценивающие. — Тарас Лукич говорил, вы больниц боитесь. Брезгливы, мол.

Тарас Лукич. Гордеев. Значит, Морозкин знает, что говорит Гордеев, — и передаёт мне, чтобы я знал, что он знает. Многоходовка. Тихий голос, аккуратная борода, голубые глаза — и под всем этим — расчёт, терпеливый, старообрядческий, десятилетний.

— Тарас Лукич много чего говорит, — сказал я. — А я — делаю.

Пауза. Морозкин смотрел на меня — секунду, две, три, — и потом на его лице произошло нечто, что я бы не заметил, если бы не смотрел внимательно: уголок рта чуть дрогнул. Едва заметная улыбка — не дружелюбная и не враждебная, а — оценочная. Как улыбка шахматиста, который увидел неожиданный ход.

— Занятно, — сказал Морозкин. — Ну, дай Бог, Павел Андреевич. Дай Бог.

Я взял чай. Кивнул. Вышел.

На улице — мартовский ветер, серое небо, запах навоза и печного дыма. Я шёл по Торговой и думал: Морозкин — не союзник. Пока. Морозкин — наблюдатель. Он смотрит на «нового Стрешнева» и решает: стоит ли ставить на эту лошадь? Он ненавидит Гордеева — и ищет того, кто поможет ему свести счёты. Но ставить на слабого — не в его правилах. Сначала — убедиться, что лошадь бежит.

Досье: Морозкин Савва Парфёнович. 34 года. Купец 2-й гильдии. Старообрядец. Расчётлив. Терпелив. Злопамятен. Ненавидит Гордеева — но ждёт. Чего ждёт? Момента. И — человека, который этот момент создаст. Потенциальный союзник — если доказать, что я не Гордеевский ставленник, а самостоятельная сила. Ценность: деньги (капитал 25 000), честность (старообрядческая этика — слово = контракт), терпение. Слабость: осторожность. Он не прыгнет первым. Нужно — чтобы прыгнул я. И приземлился.

Дома — вечер, свеча, дневник. Подвожу итоги дня и недели:

Вебер — есть. Записка — есть. Медицинская программа — есть. Денег на неё — нет. Но есть план, есть человек, есть документ, который можно показать думе.

Морозкин — присматривается. Не мой — но и не Гордеевский. Ждёт.

Гордеев — давит. Мельников — нервничает. Цукерман — молчит, но придёт.

Дамба — всё ближе. Паводок — через две недели. Справка от Потапова — наконец пришла, лежит на столе в управе, и то, что в ней написано, подтверждает худшие опасения: «Брёвна нижней дамбы — гнилые, требуют полной замены. Высота — два аршина. При уровне воды свыше двух аршин — не удержит-с».

Не удержит.

Значит — нужно сделать так, чтобы удержала. На три тысячи рублей. Из которых полторы — чужие.

Я погасил свечу. За окном — тёмная мартовская ночь, ни звезды. Где-то далеко — Волга, скованная льдом. Но лёд уже трещит. Я слышу — не ушами, а тем чувством, которое тринадцать лет работы в ЖКХ развивает до звериного уровня: чувство надвигающейся аварии. Трубу прорвёт. Всегда прорывает. Вопрос — когда и насколько сильно.

В Нижнеярске я бы позвонил диспетчеру, вызвал бригаду и поехал спать.

Здесь — я сам диспетчер, сам бригада и сам труба.

Занятно.

Глава 9

Воскресный обед в доме Стрешнева — это, как я выяснил за три недели, ритуал. Не в религиозном смысле — в семейном: Глафира готовит с утра, Прохор расставляет парадную посуду, Дуняша — горничная, тихая девушка, которую я видел мельком и слышал ещё реже, — стелет белую скатерть и раскладывает серебро. И Аграфена Тихоновна приезжает — как стихийное бедствие, без предупреждения, но по расписанию: каждое воскресенье, к часу дня, в чёрном платье, с острыми глазами и запасом замечаний на неделю вперёд.

Двадцать третьего марта — четвёртое воскресенье Великого поста — она сидела на своём обычном месте, справа от меня, и смотрела, как я ем.

Меню — постное: грибной суп (из сушёных белых, густой, ароматный — Глафира готовила его так, что впору было подавать в ресторане, если бы рестораны в Бережанске существовали), гречневая каша на воде, солёные огурцы — бочковые, хрусткие, с укропом, — хлеб чёрный, квас. Ни мяса, ни масла, ни молока. Великий пост. Пятая неделя.

Я ел с аппетитом — не потому что постился (мне, Ракитину, пост был безразличен), а потому что Глафирина стряпня делала даже постную еду вкусной, и потому что тело Стрешнева после утреннего визита в управу требовало калорий с настоятельностью паровоза, требующего угля. Ел суп. Ел кашу. Ел огурцы. Пил квас.

Аграфена Тихоновна наблюдала. Молчала. Потом:

— Павлуша, — сказала она, и тон у неё был такой, каким следователь задаёт вопрос, ответ на который уже знает, — ты скоромного не просишь.

Пауза. Я продолжал есть.

— Ты ж всегда в Пост втихаря колбасу ел. Думал, никто не видит. Глафира видела. И я видела. И Лизонька — Царствие ей Небесное — видела и плакала.

Колбаса. Стрешнев — человек, который в Великий пост тайком ел колбасу. Для девятнадцатого века — не преступление, но и не пустяк: Пост — это серьёзно, это часть общественного договора, это то, что отличает приличного горожанина от безбожника, и купец первой гильдии, городской голова, который ест колбасу в Пост, — это скандал, если узнают, и позор, если знает тёща.

— Решил поститься как следует, Аграфена Тихоновна, — сказал я. — Довольно отступлений.

Старуха перекрестилась. Широко, истово — и на лице у неё было выражение, которое я видел уже дважды: когда я бросил мадеру и когда бросил трубку. Смесь изумления и подозрения. Чудо — или обман? Покаяние — или блажь?

— Чудеса, — сказала она. — Прямо чудеса. Мадеру бросил, трубку бросил, теперь постишься. Не к добру это, Павлуша. Или — к добру. Я уж и не знаю.

Анна, сидевшая слева, едва заметно улыбнулась — уголком рта,