Городской голова. Том 1 - Роман Тард

кто внушает подозрение в причастности к преступным замыслам… арестовать тех, при ком будут обнаружены запрещённые издания, прокламации или переписка с известными злоумышленниками…»

Иван Порфирьевич Кашин прочитал циркуляр дважды. Положил на стол. Налил себе воды из графина — он не пил на службе, никогда, привычка с Кавказа, — и задумался.

В Бережанске «под гласным надзором» состоял один человек. Один. Ссыльный учитель Пётр Фомич Краснов, который каждый понедельник приходил к нему в полицейскую часть и расписывался в журнале, и каждый понедельник Кашин смотрел на этого маленького человека в очках и залатанном сюртуке и думал: какой из тебя смутьян, божий одуванчик? Но приказ — есть приказ. А нелегальщина — если найдётся — это не шутки. Особенно сейчас, когда царя убили и по всей империи ищут виноватых.

Кашин встал — тяжело, нога хромая заныла, — и позвал дежурного:

— Митрохин, завтра с утра — ко мне. И Скрябина возьми. Обыск.

Тридцатого марта, в восемь утра, Кашин с двумя городовыми — Митрохиным и Скрябиным — постучали в дверь квартиры Краснова.

Квартира — это громко сказано: комната в деревянном доме на Гимназической улице, снятая за четыре рубля в месяц у вдовы чиновника. Одна комната — кровать, стол, стул, книжная полка. Всё имущество человека, который в двадцать семь лет был арестован на четвёртом курсе университета и с тех пор живёт — если это можно назвать жизнью — на жалование приходского учителя: двадцать рублей в месяц.

Краснов открыл — в нательной рубахе, с разлохмаченной бородкой, в очках, которые сидели на носу криво. Он увидел Кашина, увидел городовых — и побледнел. Но не закричал, не побежал, не стал хвататься за что-то — стоял в дверях и молчал, и в этом молчании было достоинство, тихое, бессильное, но — достоинство.

— Пётр Фомич, — сказал Кашин, и голос у него был ровный, без злобы, без удовольствия — голос человека, который делает работу, — у меня предписание на обыск. Прошу не препятствовать.

Краснов отступил. Городовые вошли.

Обыск длился час. Комната была маленькая, вещей — мало: много искать не пришлось. Нашли: подшивку «Отечественных записок» за семьдесят восьмой и семьдесят девятый годы — легальный журнал, хотя и закрытый в прошлом году за «вредное направление». Пачку писем — от бывших товарищей по Саратовскому университету, содержание — личное: бытовые жалобы, просьбы о деньгах, описания жизни в провинции. Кашин пролистал и отложил — формально «переписка с подозрительными лицами», фактически — ничего. И — одну брошюру. Тонкую, отпечатанную на гектографе, с расплывшимися буквами: «О задачах рабочего движения».

Нелегальная.

Краснов увидел — и лицо у него изменилось. Не испуг — а горечь. Он знал, что эта брошюра там лежала. Не его — забыл знакомый, проездом, полгода назад. Краснов собирался сжечь, не сжёг, забыл, убрал под книги, — и вот теперь маленькая тетрадка с расплывшимися буквами решала его судьбу.

— Вот оно, — сказал Кашин. Без торжества. Констатация. — Под арест, Пётр Фомич. Собирайтесь.

Краснов собрался. Молча. Надел сюртук — тот единственный, залатанный на локтях. Взял очки запасные — из ящика стола. Положил в карман. Повернулся к Кашину:

— Иван Порфирьевич, позвольте взять книгу? «Арифметику» Магницкого. Мне задано на завтра с детьми…

Кашин посмотрел на него. Посмотрел на книгу — старую, растрёпанную, с чернильными пятнами на обложке. Учебник арифметики. Для приходской школы. Для детей, которым этот человек — ссыльный, подозрительный, «неблагонадёжный» — объяснял, как складывать и вычитать.

— Берите, — сказал Кашин.

Краснова увели.

Я узнал на следующий день — тридцать первого — от Сычёва. Он зашёл в кабинет с тем выражением деликатной тревоги, которое означало новость, и новость — не из приятных.

— Павел Андреевич-с, — сказал он, понизив голос, хотя в управе, кроме нас и трёх писарей за стеной, никого не было, — вчера у Краснова обыск был-с. Исправник лично. Нашли нелегальную литературу. Арестован-с. Сидит при полицейской части.

Краснов. Учитель. Тот самый, чья визитная карточка лежала в моей стопке, и чьё имя ни разу не встречалось в дневнике Стрешнева, — потому что Стрешнев и Краснов существовали в разных вселенных: купец первой гильдии и ссыльный народник, городской голова и приходской учитель. Они не пересекались. Не должны были пересечься.

Но я — не Стрешнев. И я знал — из книг, из статей, из всей той исторической литературы, которую читал в Нижнеярске по ночам, — чем заканчиваются репрессии против интеллигенции. Каждый арестованный учитель — это десять озлобленных учеников. Каждый ссыльный — это мученик, вокруг которого собирается кружок. Каждая конфискованная брошюра — это десять новых, отпечатанных на гектографе в подвале. Репрессии не гасят огонь — они раздувают его. Это было верно в тысяча восемьсот восемьдесят первом году, и это было верно в две тысячи двадцать четвёртом. Одинаково. Точно так же.

Но была и другая причина — практическая, приземлённая, чиновничья. Краснов — единственный приличный учитель в приходской школе. Без него тридцать детей нижнего города останутся без арифметики и чистописания. Замену найти — месяцы. А может, и не найти: кто поедет в Бережанск учить за двадцать рублей в месяц?

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — что ему грозит?

Сычёв пожевал. Поправил пенсне.

— Если нелегальная литература — тут строго-с. Могут выслать дальше — в Сибирь. Могут посадить. Зависит от губернского начальства-с. И от исправника — какой рапорт напишет.

— А если я вмешаюсь?

Сычёв снял пенсне. Надел. Снял снова. Этот жест я уже знал — он означал крайнюю степень замешательства.

— Вы, Павел Андреевич? Вмешаетесь? В полицейское дело? За ссыльного?

— За учителя, Фёдор Игнатьич. За учителя.

Сычёв молчал. Потом — тихо, осторожно, как человек, который ступает по тонкому льду:

— Павел Андреевич-с, дозвольте заметить: вступаться за поднадзорного — рискованно. Исправник — человек служивый, у него приказ. Если вы встанете между ним и приказом — он запомнит. И губернатор — запомнит. И охранное отделение — запомнит. Вам это нужно-с?

Нет. Мне это не нужно. Мне нужно тихо сидеть, чинить дамбу, не ссориться ни с кем и выживать. Мне нужно — как говорил Геннадий Палыч в Нижнеярске — «не создавать проблем на ровном месте». Мне нужно быть Стрешневым: подписывать бумаги, пить чай, кланяться начальству.

Но Стрешнев сидел бы тихо. А Ракитин — знал, что тихо сидеть нельзя. Потому что если каждый городской голова в каждом уездном городе будет сидеть тихо, когда забирают учителей, —